Секлетинья обеими руками вцепилась в оклад так, что потом вынуть не могли, когда приглашенные старушки омывали тело перед похоронами. Выдохнула громко, будто ветер в трубе дунул, и наконец глаза открыла. А там бельма, серовато-молочная пленка. И этими своими бельмами уставилась Секлетинья прямо в голубое небо над собой, в проломе крыши, и дух испустила.
Выносили гроб через окно, вытащив раму, чтобы покойница не нашла дорогу обратно, не беспокоила. И лавки-табуретки все вверх ногами перевернули, и в печь покричали: «Была и нету! Была и нету! Свое забирай, нам наше оставляй!», и на росстани три раза по солнышку гроб вертели. Загп али, закрыли дорогу назад
К себе в дом Секлетинья и не возвращалась. Все правильно сделали.
Она к мальчонке ходить стала, к Петьке.
Видать, перед смертью о нем все время думала, проклинала, вот бесенята и стали мстить за хозяйку. Им же это только в радость. «Свое забирай, нам наше оставляй!» А как ей забрать бесенят- го? Только в другое место перетащить. Говорят, если не передать их никому, свои грешки, они помершего хозяина изнутри выедают, потрошка все, а кожу его на себя натягивают и шарятся так.
И началось каждую ночь — будит Петька всех диким криком:
— Скелета меня забрать хочет!
Свет зажгут, а по стенам тень мечется, хоть подноси лампу, хоть не подноси — одинаково не рассеивается. И все рядом с Петькой. Все в щели.
— Загрызу! На лавку положу, твоими кишочками к лавке привяжу. Ручку вырву, пальчики сгрызу: мизинчик, безымянный, средний, указательный, большой. Ножку вырву, пальчики сгрызу: большой, второй, третий, четвертый, мизинчик. Глазик вырву, ушко отгрызу... — И так перечисляет, что и как у мальчонки оторвет и обглодает.
Домашние слышали только монотонный бубнеж, то в одном углу, то в другом. А кто бубнит — не разобрать, мужик ли, баба ли, только понятно, что человек.
А Петька все четко различал и визжал от страха до припадков. И синел лицом, а на шее багровый след, будто душит его кто. Мать мальчонку к себе прижимает, сама плачет — Петька мечется, ужасы за Секлетиньей повторяет, и так до первых петухов.
Бабушка испуг заговаривала, да не помогало. Видно, не по крови пришлась. Если кровь не совпадает, то хоть что делай — не подействует. Это как донором быть нельзя при несовпадении группы и резус-факторов, так и здесь, только никакими медицинскими ухищрениями это не выяснишь заранее.
Петькин двоюродный брат рассказывал:
«Бабушка сказала, чтобы я соль отнес. Мол, так надо. Ну, надо и надо, мне-то что. Я пошел, понес целый кулек соли. Степан ждал меня на пороге своего дома, просто стоял, держась за притолоку двери, и смотрел. Непонятно было, доволен он или нет. А у меня чуть кулек из рук не выпал, и вообще первым желанием, вполне естественным, было на все плюнуть и дать деру, пока жив. Дверь-то у Степана была подперта человеческой ногой! Это при ближайшем рассмотрении оказалось, что не настоящей, не оторванной, а всего лишь деревянным протезом.
Едва я подошел поближе, Степан опустил руки, сразу отвел глаза и стал смотреть куда-то мне за спину. Я даже обернулся, но позади никого не было. На мое робкое „здрасте" Степан раздраженно буркнул: „Забор покрасьте!" Доброжелательством не изуродован был, как говорится.
Потом, все так же не глядя на меня, резко спросил:
— Соль принес?
Не очень понимая, чего это он на меня так взъелся, я протянул кулек с солью, которую он буквально вырвал у меня из рук. И дверь перед носом захлопнул. Я только успел от деревянной ноги отскочить, а то бы пнула меня.
Я растерялся — мне не объяснили, что нужно дальше делать. "Слушай Степана!" А чего слушать, если он не сказал ничего. Сел на
Не знаю, сколько времени прошло, но я уже к тому моменту сильно заскучал. Как нарочно, даже по улице никто не проходил, ни одна собака не пробежала.
Я понятия не имел, можно ли у Степана на крыльце во что-то играть и вообще издавать какие-то звуки, пока он занят своим ведовским делом, поэтому как доставал несколько раз из кармана перочинный ножик, намереваясь его покидать в землю, так и убирал обратно, даже не раскрыв. А я первоклассно кидал: и с локтя, и из-за спины, и с ладони с переворотом.
И только я забрался совсем уже на крыльцо и привалился, чтобы прикорнуть в ожидании, спиной к двери, как она распахнулась, так что я чуть не грохнулся назад. Суетливо вскочил, а Степан как-то зло подождал, пока я буду на ногах, буквально швырнул в меня кульком с заговоренной солью и собрался было опять запереться, да только я отчаянно крикнул:
— Делать-то с ней что, дядь Степ?!
Степан на секунду задержался и, опять не глядя мне в лицо, буркнул:
— Твои знают!
И дверь захлопнул.
Думаю, нарочно меня через родичей моих вызывал, может, надеялся: что-нибудь выйдет путное. Сделал выводы, так сказать, из мучений Секлетиньи. А как увидел, не захотел мне никаких знаний передавать, неподходящим я ему показался.
