Так вот приперлась Груня с очередным наездом как раз после генеральной уборки, вернувшей из небытия привлекательный лик блондинистого Сергея Есенина, и, разумеется, тоже его не признала. Ей важнее был Васька, который совершенно на нее внимания не обращал, а это означало, что тут точно постаралась смазливая одноклассница-соседка.
Моя мама, не найдя ничего умнее, решила воспользоваться старинным семейным приемом. Она на голубом глазу сообщила Груне, что Васька ей на фиг не сдался, поскольку у нее есть свой жених — вот его карточка как раз. Сейчас, мол, в армии, но скоро на побывку приедет.
Груня сразу поверила, чем обрадовала мою маму. Хотя можно было бы предположить, что ничего хорошего из этого не выйдет. Потому что после ухода Груни мама обнаружила пропажу Есенина. Не сразу, а когда уже прибиралась на столе перед сном. Ничуть не расстроившись, она лишь беспечно посмеялась над соседкой и выбросила кражу из головы, даже не сообщив моей бабушке.
После этого они с Груней долго не пересекались, то ли каникулы были, то ли что еще, а тут столкнулись на улице. Мама поразилась произошедшей с одноклассницей перемене — та осунулась, побледнела, подурнела даже, только глаза каким-то лихорадочным блеском горят. Заболела, что ли?
Заболела или нет, но своей натуры Груня не поменяла. Увидев маму, схватила ее за рукав и ехидно так спрашивает:
— Ну что, вернулся к тебе твой жених?
— Нет, еще не вернулся. Но скоро приедет, — не сразу, но вспомнив, в чем дело, соврала мама, не понимая соседкиного злорадства.
Груня расхохоталась нехорошо, зло, с надрывом:
— И не вернется к тебе, и не приедет!
Ну, думает мама, раскусила наконец-то! Только хотела вместе с Груней посмеяться, как вдруг соседка, жадно вглядываясь ей в лицо, выпалила:
— К тебе не вернется, а ко мне приехал!
И опять расхохоталась, до кашля, до тошноты.
Мама остолбенела от удивления, хотела подробности выяснить, поскольку ничего не поняла, но Груне, видимо, было достаточно маминой реакции, потому что она тут же развернулась и бегом убежала домой.
Моей маме только оставалось пожать плечами. Видать, и вправду Груня заболела, а теперь бредит.
Про странное Грунино поведение мама вспомнила, только когда слухи по деревне поползли, что с Груней не все ладно. Стала людей сторониться, не ест практически, огрызается на самые простые сочувственные вопросы. Вечёрки, когда все парни и девки деревенские собираются, не посещает, хотя раньше ни одной не пропускала. На ночь в комнате своей запирается.
А потом и Грунина мать пришла. Она не сразу вошла во двор, убедилась, что в доме нет никого из старших. Мама наблюдала за ней из окна, удивляясь и не понимая такой осторожности.
— Вот, Груня просила передать, ты ей давала вроде. — И карточку с Есениным протягивает, а сама в глаза не смотрит, как-то ускользает взглядом.
Мама не стала говорить, что не только ничего не давала, но и не надеялась получить обратно украденное. Просто вставила фотографию обратно в рамку.
— Кавалер твой? — все так же как бы в сторону, вскользь спросила Грунина мать.
— Нет, что вы, тетя Марья, это поэт такой, Есенин.
— А Груня говорила, жених, с армии пришел на побывку.
— Ну что вы! Какой там жених, она пошутила так! Шутили мы. — И мама зачем-то сочла необходимым добавить, наверное, чтобы развеять недоверчивую гримасу на лице тети Марьи: — Мы его стихи в школе проходили. Он уж умер давно.
Грунина мать заметно напряглась и побледнела, переспросила:
— Умер, стало быть, уже?
— Да, давно... Повесился.
Мама потом говорила, что не знает, зачем добавила про самоубийство.
Груниной матери так поплохело, что она даже на пол сползла, ноги не держали. Но кружку с водой из маминых рук принимать не стала и встала самостоятельно, только бормотала яростно и одновременно плаксиво: «Что же ты наделала! Что же ты наделала!» И непонятно было, к кому обращалась: к моей маме, себе или к своей дочке.
Груню к какой-то бабке возили, в дальнее село, да без толку все. Для излечения же обязательно Грунино согласие нужно было, чтобы она сама прогнала дьявольского гостя. А она никак поверить не могла, правду принять. На словах обещала, а как до дела доходило — обо всем на свете забывала. Жених-то только ей принадлежит, красавец, и никто ему не нужен, кроме Груни.
— Будешь только моей, больше ничьей. Будешь? Не верь никому, только мне. Веришь? — спрашивал, и Груня с готовностью закрывала глаза на правду, страшную правду, и верила, и обещала быть только с ним.
Врачи сказали: умерла от нервного истощения. Но все знали, в чем дело. Грунина мать боялась, что это из-за беременности, только не было у Груни ничего — вскрытие показало. Но понятно, почему такие опасения возникли.
Бабы судачили, что в окошко к Груне каждую ночь какой-то огонек залетал, как молния шаровая, как свечка, как веретенце, а кто-то вообще утверждал, что как небольшое полотенце, и у трубы по крыше искрами рассыпался. Известное дело, огненный змей, змей-любак.
Груня-то в бане приворот сделала на фотографию, с зеркалами, думала — жених, а позвала мертвеца-самоубийцу, летуна-волокиту.
