Вот и призвала. Долго от родни скрывала, натешиться никак не могла, нарадоваться. Еще бы, такой красавчик по первому зову пришел. В рубашке белой, сапогами, как копытами, стучит. Стишки романтические декламировал, подарки дарил, конфеты шоколадные, уговаривал сразу есть, не делиться ни с кем. И ничего, что всегда после них дурно бывало, рвало желчью и какой-то слизью.
А уж какой ласковый! Груня поверила, отдалась. И стыдно, и сладко, и не сказать никому. Только это был не парень настоящий, да уж, конечно, и не поэт Есенин. Начни звать того, кто никак прийти не может, — сразу нечистик откликнется, змей-любак, с готовностью навещать будет, всегда с дарами, с ласковыми словами. Слова — ложь, подарки — камни и лошадиный навоз, но омороченный человек видит лишь то, чего желает всем сердцем. Душу отдает... И так этот морок становится ему необходим, что не замечает, как ночной гость высасывает из него жизнь по капле, пока не иссушит досуха, как губку.
Змей-искуситель к Груне являлся. Всю жизнь и высосал.
Фотография в рамке вернулась на свое место в серванте, поскольку это была семейная реликвия, связанная с очень приятными воспоминаниями. Потому что ни Есенин, ни его портрет ничем не виноваты перед Груней, и для других ничего ужасного в них нет. Если только они не хотят заполучить мертвеца себе в женихи.
***
Дед Власий говорил, что есть разные способы избавиться от
Эту историю я много позже услышал и уже сам полученные от деда знания на эту ситуацию перевел.
Первым делом надо было, чтобы у самой Груни морок спал. Чтобы увидела, что не сапогами жених стучал, а козьими копытами, могла бы и хвост разглядеть, у летунов всегда-всегда хвост имеется — никуда не скроешь. Но надо, чтобы сама заподозрила неладное, присмотрелась, разглядела. Чтобы рассказала потом другим людям, что с ней беда творится, доверилась им.
Иногда бывает достаточно помолиться, Господа помянуть. Любостай, как любая другая нечисть, ни одну молитву правильно выговорить не может, слова коверкает. Как именно коверкает слова и какую молитву надо сказать, дед Власий мне не стал рассказывать. Это я сейчас понимаю, что по малолетству и присущей возрасту дурости не смог сделать правильные выводы, а вместо этого решил, что дед Власий молитв сказать не может, поскольку сам их не знает из-за коммунистического воспитания.
К детям, чистым невинным душам, змей-любак подойти не может, даже если примет облик их отца или матери. Взяла бы Груня кого-нибудь из младших братьев-сестер, с собой положила спать, может, и смогла бы спастись.
А еще были забавные, по мнению моего деда, способы. Во всяком случае, рассказывал он про них с удовольствием и смешками. Хотя какой тут смех, когда нечисть к несчастному человеку ходит.
Надо, говорил дед Власий, что-то такое сделать неправильное, перевернутое, на что нечистый всенепременно отреагирует, потому что это
отличительная черта. Сам-то нечистик полностью скопировать человеческий облик не может, а вот нарушение правил и обычаев человеком сразу замечает. Так в народе считается.
Например, если есть разнополые дети, то к приходу любостая надо их посадить, как жениха и невесту, имитируя свадьбу. И будто бы змей непременно удивится-возмутится: «Что за неслыханное дело, чтобы брат с сестрой женились?»
— А ты ему с козырей, — поучал дед Власий, — мол, а что за неслыханное дело, чтобы покойник ходил?
— Так просто? — удивлялся я.
Дед на это недовольно хмурился:
— А ты сам попробуй не испугайся дьявольщину начистоту вывести. А не ровен час, он взбесится и набросится, убьет? Когда ты про давно прошедшее слушаешь, не страшно. И когда не подозреваешь, что общаешься с нечистой силой, тоже не боишься.
Дед Власий тут опять повеселел и рассказал следующий способ избавления от любостая:
— Это девицам и вдовицам подходит. Надо перед приходом нечистого сесть на пороге, чего в обычной деревенской жизни делать нельзя. Порог — дурное место. Сесть, значит, и волосы чесать, будто вошей выбираешь. А самой в кулачок конопляного семени набрать да в рот кидать, будто из волос выбрала. Любостай обязательно спросит, что это ты делаешь. Вот тут и сказать: «Вшей ем». — Дед Власий расхохотался, по коленке хлопал и повторял: — «Вшей ем!» Разве можно вшей есть?
Я как-то не очень просекал его юмор.
— А разве может мертвый к живому ходить? — спросил вдруг дед, внимательно глядя на меня.
Будто чего-то ждал, чтобы я как-то отреагировал по-особому. Я не понимал, но все равно говорил:
— Я все понял, дед.
— Все понял, значит? Хорошо... — И замолк, задумавшись о чем-то своем.
***
Я украл дощечку с Есениным, хотя она стоила копейки, а для продавца и вовсе никакой ценности не имела. На меня он не подумал, ведь кто я был — простой зевака, случайно притормозивший у прилавка, пока какая-то дама-покупательница приценивалась то к одной, то к другой вещице.
