Мне показалось, что это из-за духоты и неприятного запаха. Голова начала наливаться гудением, я зажмурился, а когда открыл глаза, обнаружил, что дед уже стоит в изголовье кровати, положив обе руки на голову несчастной женщины. Она крепко спала. Или мне так хотелось думать, ведь не был бы дед таким спокойным, если бы на его глазах умерла его знакомая?
Руки ее разжались и свободно лежали вдоль тела, поверх одеяла. И вся поза была расслабленной, и нижняя часть лица вроде бы обмякла и съехала вниз.
Дед посмотрел на меня, кивнул и приложил палец к губам: тише.
Когда мы уходили, я заметил в другой комнате маленького мальчика, застывшего за письменным столом. Я даже не знал, что в квартире есть кто-то еще, и вздрогнул от неожиданности. Потом из вежливости кивнул мальчику, даже улыбнулся, потому что видел, что он напуган. Дед вообще не обратил на ребенка внимания. Для него визит был закончен, и церемониться он не привык. Меня это очень неприятно поражало всегда. Я понимал, что это неправильно, но не знал, как вежливо сказать об этом деду.
Может быть, мальчик потом решит, что ему все показалось, что никто в квартиру не приходил. Так бывает с детьми. Хотя дети, чистые души, больше всех видят — всю эту нежить.
Света, моя знакомая по одной небольшой конторе, где я курьером подрабатывал, рассказывала, как лучше не видеть ничего, чем видеть больше, чем другие.
Я про нее, про Свету, сразу вспомнил, когда увидел старую оправу на лотке с очками. Тут были и пенсне на тонкой проволочной дужке, и монокли, и всё подряд, включая театральные бинокли. И очки: совсем грошовые солнечные пластиковые с такой степенью затемнения, что явно были раскрашены черным маркером; и с оправой в стиле шестидесятых; и такие, что сразу вызывали в голове образ советского инженера. Разные.
Очки
В какой-то момент я с ала резко терять зрение. Вот вчера вроде могла прочесть вывеску на той стороне улицы, а сегодня приходится напрягаться, разбирать, что за буквы или цифры. Мелочи перестали существовать как класс, сливаясь с фоном, если не двигались. В темноте источники света превращаются в расплывчатые пятна-медузы.
Однажды в детстве из-за духоты и волнения я потеряла сознание, так вот то ощущение, когда предметы вокруг теряют четкость, плывут, затягиваясь туманом, теперь было со мной постоянно. Живешь будто в картине какого-нибудь экспрессиониста.
Дедушка отдал мне свои очки, благо диоптрии подходили. Под старость у него близорукость сменилась дальнозоркостью, и привычные очки стали не нужны. Оправа была совсем немодная, под дедушкино лицо, зато досталась мне бесплатно. Может, это были мои личные заморочки, но в этих очках я казалась себе уродливой, они меня старили, наверное, по тому, что в зеркале я сразу видела в себе дедушку. Хоть сейчас усаживайся в трениках в кресло и с сосредоточенным видом читай «Роман-газету», сдвинув очки на кончик носа.
Поэтому очки я старалась не носить без лишней надобности, в знакомых местах ориентируясь по памяти, не вглядываясь в лица прохожих, чтобы не показаться невежливой, не узнав кого-нибудь. Дома вообще очки мне были не нужны, как я себя убеждала.
И выглядел теперь мир вокруг меня как тем летом, когда Гришка утонул.
Каждое лето мы приезжали на каникулы к маминой двоюродной бабушке в деревню Часомы. Пока баба Фая была жива, даже прополкой огорода особо себя утруждать не приходилось — она все делала сама. Все мелкие отпрыски родственников толклись на улице водили дружбу с местными ребятами и хлопот не доставляли, разве что ели невероятно много, восполняя потраченную энергию.
Баба Фая хитро скармливала нам зелень с огорода, вареную картошку с молоком, пекла ржаные лепешки, блины и на завтрак варганила огромную сковороду яичницы с луком, а в остальное время мы утоляли голод набегами на бесхозные сады у заброшенных домов, которых с каждым годом становилось все больше, или паслись в малиннике на опушке леса.
Недалеко от деревни было Кузутень-озеро (именно так его местные называли), но мы его особо не жаловали. По нашему берегу оно заросло кленником, совсем заглушившим остальные растения. Когда-то, может, озеро и было пригодным, но во времена моего детства в нем и рыбачили редко, и не купались совсем. Причины я не знаю.
Если уж хотелось настоящего купания, то снаряжали телегу, набивались в нее всей ватагой и ехали через лес до Ичетинки, нормальной полноводной реки. Там на песчаной отмели мы и купались, и дружно прыгали на одной ножке, вытряхивая залившуюся в ухо воду:
Как-то раз после дождя шел дядя Макарий, старик один из деревенских, и услышал, как в кленнике кто-то шуршит, плещется. Он решил, что это коза или корова у кого-то сдуру полезла и завязла, и пошел выручать. И сначала так и увидел: что-то темное, волосатое сидит на камне у самой воды и как-то дергается.
