Уж не представляю, как он догадывался, что я его заметил. Но всегда сразу поднимал руку и приглашающе махал мне. В первый раз я безотчетно поднялся, собираясь выйти наружу, к Пахе. Одной рукой оперся на подушку, второй стягивал со стула штаны, даже не раздумывая, куда это я попрусь ночью с пропавшим подменышем, который меня всю жизнь ненавидел и пугал. Как омороченный в тот момент был.
И надо же такому случиться, что подушка, на которую я ладонью оперся, как-то съехала, и лежащая иод ней вилка всеми зубьями, чуть ли не до крови, впилась мне в руку. Я невольно вскрикнул, дернулся и только тут сообразил, что творю.
С тех пор, как только Паха манил меня, я нашаривал под подушкой вилку и показывал ему в окно. Уж каким образом он мог разглядеть эту вилку. Наверное, так же как и меня, — в глубине комнаты, сквозь темное окно.
Тогда Паха переставал махать, но долго стоял, чуть покачиваясь в своей обычной манере. Ни дрянная погода, ни мороз были ему не страшны. Уходил с первыми петухами. Я не рассказывал никому про эти визиты — был негласный уговор больше Паху не упоминать. Но точно знаю, что с наступлением сумерек все дети сидели по домам.
Только с началом заморозков, когда нашу деревню покрыл первый снег, Паха пропал навсегда, и меня перестала донимать бессонница. А Петюниха стала носить траур, какой даже по мужу не соблюдала.
Но нет-нет да слышу я гугнивый голос, когда приходят ко мне эти странные мысли. Что, если Паха действительно был подменышем, сыном какого-то нечистого? Он ведь не может умереть, не рассыплется в прах, как рассыпается горелая головешка, которую омороченные родители принимали за своего ребенка. Он просто где-то существует, а значит, может вернуться. И найти меня. И прийти за моими детьми, когда они у меня будут.
Меня на работе высмеяли мужики, что с собой вилочку ношу. Правда, думали, чтобы закуску пальцами не брать. Типа эстет.
Пусть так.
***
Дома я положил купленную на блошке вилочку на тумбочку рядом с кроватью. А перед тем как выключить свет, как-то непроизвольно засунул ее под подушку.
Конечно, меня, взрослого человека, в собственной квартире никто не подменит, бояться нечего. Но некому и возразить, что я неправ.
Сунул руку под подушку, нащупал все еще острые зубцы вилки и прошептал:
— Ничего не боюсь!
И сам над собой засмеялся. Раньше надо было бояться.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Дед вообще очень странно выбирал своих знакомых, которым наносил визиты вместе со мной. Наверное, не самый лучший вариант — привести ребенка к умирающей старой женщине без предупреждения. Я-то привык не обсуждать действия взрослых родственников, но по отношению к дедовой знакомой это было, мягко сказать, невежливо, я так думаю.
Тогда мы, проигнорировав лифт, поднялись на четвертый этаж, и дед, чисто для проформы постучав в одну из трех квартир (как я понимаю, звонком он сознательно пренебрегал), толкнул незапертую дверь и вошел.
Я немного замешкался на пороге, не зная, надо ли мне снимать обувь. В итоге, пока я тщательно вытирал кеды о придверный коврик, дед, не задерживаясь в прихожей, прошел в какую-то комнат у.
Он вообще довольно бесцеремонно вел себя в чужих домах. Может, в его деревне было так принято, там все друг д руга знали и не заморачивались. И уличную обувь не снимали в избе.
Я поспешил за дедом, попутно оглядывая обстановку, и робко остановился в дверях, как понимаю, спальни.
В комнатах стоял тяжелый дух болезни: запах лекарств и чуть заметной гнили, смешанной с вонью давно немытого тела. А так — ничего примечательного, обычная среднестатистическая квартира без особых примет. На нашу похожа чем-то. Только у нас значительно светлее, а тут будто свет везде приглушен, несмотря на день за окном и дополнительно включенные лампы.
В спальне на односпальной кровати, стоявшей вплотную к завешенной ковром стене, лежала очень бледная пожилая женщина, утопая растрепанной седовласой головой в подушке. При виде деда она молча быстро-быстро заскребла руками по одеялу, глядя на него лихорадочно блестевшими глазами.
— Что, худо тебе, Матрена? — спросил дед глухо, без всякого сочувствия.
Больная, упорно продолжая молчать, только еще сильнее задвигала руками, сгребая одеяло к себе так, что оголились тощие ноги с толстыми канатами варикозных вен.
Смотреть на это было невыносимо, и я отвел глаза. Почему она молчала? Почему слушала деда? Почему не прогнала меня? Впрочем, похоже, меня-то она даже не видела.
Дед заложил руки за спину, подошел к окну, повернувшись полубоком к умирающей. После паузы безжалостно продолжил:
— Сама себя перехитрила. А Власий тебе не указ, да?
«Странные у деда отношения с его знакомыми, — подумал я. — Разве так с больными разговаривают?»
Словно прочитав мои мысли, дед мельком глянул на меня и присел на край кровати.
— Ладно, раз уж позвала, помогу тебе.
Он поправил одеяло, с неожиданной мягкостью, даже нежностью, взял обе руки больной в свои и успокаивающе забормотал. Вроде я понимал значение каждого отдельно сказанного им слова, но общий смысл ускользал. Так иногда бывает во сне.
