— Не могу, — говорит. — Знаю, что не мой, а не могу. Кабы сам сразу умер бы, так все легче. А так — не могу.
Бабы тихонько судачили:
— Врет Петюниха. Уже один раз роняла, вот второй раз и не хочет — убьет совсем.
Мы с подменышем — ровесники, хотя с виду не скажешь. Паха — здоровенный лось, будто на четыре года меня старше. Но мы почти в одно время появились у наших матерей. Я-то родился, а Паха — не знаю что.
Петюниха в своей бане рожала, а моя мама — дома, поскольку не успела в больничку доехать и фельдшера не дождалась.
Меня тоже тетя Домна принимала. Только мне она сразу под подушку вилочку положила, зубьями к ногам, с приговором:
— Мал еще подушки двигать. А кто недобрый сунется, сразу и напорется.
Обычно, говорит, под колыбель под изголовьем топор кладут, а под подушку — ножницы, от нечистой силы оберег. Но в нашем доме ножницы только одни были, потому мне в зыбку вилочку положили.
И все про эту вилочку знали.
А что Петюнихиному ребенку ничего не подложила для оберега, так это потому, что пожадничала Петюниха, спровадила побыстрее повитуху, чтобы поменьше благодарить. Деньгами-то тетя Домна не брала, принимала кто что даст: может, яички, молоко, масло, или сала шматок, или отрез ткани «на рукава», или приходили к ней по хозяйству помочь.
Или, может, тетя Домна, как все повитухи, смогла увидеть через окошко Пахину судьбу. Рассказывать об этом повитуха не имеет права, в тайне хранит.
Теперь Паха ненавидит меня.
— Ви-и-илочка! — тянет хрипло, и насмешливо, и с ненавистью.
Как увидит меня, а рядом никого нет, начинает зазывать гугнивым своим голосом:
— Пойдем в подвал, что покажу! Пойдем в сарайку, что покажу!
И лицо делает умильное, щеки растягивает, губами толстыми шлепает. А если удастся меня за рукав схватить, то как клещами держит, тянет за собой:
— Поменяемся? Тебя должны были взять, ви-и-илоч- ка спасла. Тебя на меня подменили. Ставай на мое место. Попробуй. Тебе понравится. Пойдем, покажу как.
Я молча вырывался. Глазки-щелочки Пахи недобро темнели, и казалось, сейчас в висок меня кулаком жахнет и затащит-таки в подвал или сарайку. Однажды я даже рукав порвал, лишь бы сбежать от подменыша. От мамы влетело за испорченную рубашку, но я оправдываться не стал.
И всегда после этого клал вилочку под подушку, и на ночь шептал:
— На вилку ложусь, ничего не боюсь!
Был у нас случай с Мариной. Она только год замужем была и вот родила недавно, в положенный срок.
Сидит в полумраке, дремлет рядом с детской кроваткой. Муж — на посевной, она его и не ждет. А тут слышит, вроде кто в сенях возится по-хозяйски. Думала, муж за чем-то пришел , окликнула, приглашая поскорее зайти в дом, чтобы малыша не разбудить. Отвлеклась на закряхтевшего во сне ребенка, голову поворачивает, а в дверях стоит Паха. Босой, рубаха навыпуск. И глаза так странно поблескивают. Молча стоит, на кроватку смотрит.
Марина так и застыла, испугалась очень. А как сделал подменыш шаг, метнулась Марина между Пахой и кроваткой, руки раскинула, как птица крылья:
— Не пущу!
А Паха не боится, медленно, тяжело вперед движется. Что ему эта пигалица Марина!
Она в панике оглянулась. И оружия-то у Марины никакого нет, и силенки слабоваты. А вот выхватил взгляд на столике вилку, с ужина осталась. Схватила, вперед выставила, как нож.
— Ви-и-илочка! — со злостью прошипел Паха, в карман руку засунул и горсть сахара с размаху на пол швырнул. Потом попятился, и нету его.
Марина ребенка на руки схватила, он проснулся, захныкал. А Марина уже свет везде зажгла. Саму трясет. Вилку продолжает держать.
А на полу, где Паха будто бы сахар сыпал, грязный песок валяется, как с коровьих копыт.
Петюниха не поверила. Заявила, что Марине молоко в голову ударило, вот и наговаривает на Паху. А Маринин муж, Андрей, сразу сказал: еще раз сунется Паха хотя бы к их калитке, он, Андрей, не побоится наказания — свернет Пахе шею.
А потом Петюниха с Пахой в лес пошли, вроде как за дровами, а вернулась одна Петюниха. Сказала: убежал от нее Паха, не докричалась, не догнала. Собрались мужики, искали-искали, но подменыш как в воду канул.
Так и пропал Паха, аккурат двенадцать ему исполнилось. Выглядел-то на все шестнадцать, так что в деревне и забыли, что он еще ребенок.
Петюниха же как повеселела, даже ни разу на людях не всплакнула для видимости хотя бы. Может, надеялась, что теперь вернется настоящий ее сын взамен подменного. Но никто с тех пор Паху не видел, ни живого, ни мертвого, ни привычного подменыша, ни обычного человека.
Никто, кроме меня.
Где-то с неделю после пропажи Пахи стала меня мучить бессонница. В определенный час ночью я просыпался и никак не мог уснуть, вертелся вьюном на кровати. А потом бросал взгляд в окно, в первый раз — случайно, в остальные — против собственной воли, уже зная, что увижу.
Там, снаружи, стоял при тусклом свете луны Паха. Когда было совсем темно, то я только по знакомым очертаниям догадывался, кто — или
