Чернов раскрыл первую из попавшихся тетрадей, пролистнул несколько страниц, прищурился в пенсне, что-то прочел. Потом совершенно вызывающе и нагло хмыкнул:
– Ну-ну! И это курс по орфографии? Так-с, а где же лексика и риторика?
Я достал требуемые тетради. От волнения и возмущения у меня немного затряслись руки.
«Это что еще за бесцеремонное обращение? – думал я. – Он что, решил, что перед ним студент?»
– Родион Николаевич, сейчас уже поздно. Я прихвачу все ваши лекции домой. За выходной день я их изучу и отдам вам со списком своих замечаний и дополнений.
Он решительно встал, сухо кивнул.
Мы довольно холодно распрощались. В ту ночь я плохо спал. Воскресенье прошло как-то тягостно. Мне совсем не хотелось прогуливаться по саду. Вдалеке я слышал девичий смех и стук мяча. Но оставался в своей комнате. Кроме того, у меня напрочь пропал аппетит, и я пропустил обед и ужин.
Наутро понедельника мои нервы были взведены, словно курок пистолета. После завтрака и перед началом занятий худосочная немка Луиза Карловна надменным голосом пригласила меня в учительскую.
Я вошел туда. В широком кресле, спиной ко мне, сидел инспектор Чернов. Не обернувшись, он сухо обронил:
– Присаживайтесь, господин Травин. Ваши ученицы немного подождут. Мне надо с вами побеседовать о методике вашего преподавания.
Я молча поклонился и сел напротив Петра Поликарповича.
– Ну-с, я изучил курс ваших лекций. Что-то мне понравилось, я, кстати, в каждую тетрадь вложил листок со своими замечаниями. А с чем-то я решительно не могу согласиться, – Чернов встал и, заложив руки за спину, принялся расхаживать по комнате.
– Родион Николаевич, наше училище относится ко второму разряду и вполне приравнивается к уровню заведений, называемых Институтами Благородных девиц. Весь педагогический коллектив, собранный на ниве лучших учебных заведений нашего Отечества, по настоянию ее сиятельства, княгини Мещеряковой Калерии Витольдовны и по распоряжению попечительского совета, а посему недопустимо хоть сколько-нибудь прохладное отношение к учебному процессу, без видимого рачения, с использованием устарелых методических программ и дидактического материала.
– Позвольте, Петр Поликарпович, вы право, ставите меня в затруднительное положение, если не сказать более – откровенно обижаете, – проговорил я. Голос мой дрожал более обычного, и краска заливала мне лицо.
– Неужто вы так обидчивы? Я обнаружил в ваших лекциях ряд методологических ошибок. На кои, я повторюсь, и указал вам в приложенных записках. Потрудитесь изучить все подробнейшим образом, а после отчитаться мне о том, каким образом вы готовы исправить собственные упущения и недочеты. И составьте к четвергу план того, как вы собираетесь улучшать качество вашего преподавания. Настоятельно прошу обратить внимание и на все пункты моих записок. Ибо, если вы проявите невнимание и неучтивость к вашему инспектору, то я буду готов поставить вопрос о дальнейшем пребывании вас в стенах нашего училища…
– Я все понимаю. Прочту и приму к сведению, – почти перебил я Чернова. – Смею заметить, что я окончил Санкт-Петербургский университет, имею ряд похвальных листов, и сам принц Ольденбургский выделял меня, как…
– Помилуйте, к лицу ли вам, ученому мужу, прикрываться заслугами прошлых лет? – насмешливо прервал меня инспектор. – Воспоминания о былых «прелестях» отрадны лишь грезам престарелых гризеток, – он снова презрительно хмыкнул. – Мне они не интересны. Мне интересна лишь ваша сегодняшняя служба. И то, какого признания вы достойны, позвольте решать лишь мне, вашему инспектору.
– Я понял. Разрешите откланяться?
– Ну-с, я рад, что вы вняли. И льщу себя надеждой, что вы таки попытаетесь исправить текущее положение дел.
Я подхватил свои тетрадки и хрестоматии и поплелся в свой класс. Никогда до этого я не чувствовал себя таким униженным, никчемным и подавленным. Даже урок мой прошел из рук вон плохо. От расстройства я терял мысль, что-то невнятно бормотал, сбивался и начинал заново. Классная дама смотрела на меня с удивлением, а девочки… О, эти кукольные мордашки. Мне отчего-то казалось, что все они как одна знают, о чем разговаривал со мной в учительской инспектор. Их лица казались мне насмешливыми, почти злыми.
Последний урок в этот злополучный день я проводил в первом, выпускном классе. Как обычно я начал с переклички. И обнаружил, что на уроке отсутствует ученица Морозова Елена и Гурвич Юлия. Я справился об их здоровье. На что мне ответили, что они здоровы, но находятся сейчас на индивидуальных занятиях у Дарьи Наумовны.
– Отчего они не посетили мою лекцию? – устало спросил я. Хотя, в тот день меня уже мало что удивляло.
