Классная дама сбивчиво и пространно объяснила мне, что, дескать, училище рассчитано на ограниченное количество мест в дортуарах. Но каждый год девочек поступает чуть более, чем могут принять стены этого славного заведения. Но Дарье Наумовне очень жаль сироток и потому она, как правило, разрешает десятку пансионерок проживать в покоях собственного имения. Как правило, это – взрослые девицы, шестнадцати, восемнадцати лет. Трое из них поступили в училище в довольно зрелых летах, и к младшеньким их было определять уж очень поздно.
– Дарья Наумовна – сущий ангел, сущий ангел, – тараторила классная дама, косясь в сторону черным выпуклым глазом, – подумайте только: она сама, не щадя себя, не жалея сил и времени, занимается с отстающими девицами, дабы подогнать их по многим предметам. Дабы они, наравне со всеми, смогли держать выпускные экзамены и получить надлежащие аттестаты. Поймите, в нашем заведении не принято создавать классы из слабых учеников. Такую практику отменила директриса. Наши ученицы всегда и всюду должны быть лучшими. Таким образом, на личном попечении ее племянницы на сегодня находятся десять учениц.
– Так они появляются здесь, на занятиях?
– Да-с появляются. Но не часто. В основном, на уроках пения и рисования.
Я сам не помню, как прошел этот злополучный день: разговор с Черновым так и не выходил у меня из головы. Забыв отужинать, я скорее поспешил в свою комнату и засел за собственные лекции. Я читал записки инспектора, кои он, к слову сказать, написал мне красными, словно кровь чернилами, но буквы прыгали и мрели у меня перед глазами. Чем более я пытался вникнуть в смысл его замечаний, тем более этот самый смысл ускользал от меня. Я начинал читать их заново, и все, что написал Чернов, казалось полнейшей нелепицей, пустым набором слов. Иногда мне чудилось, что я постиг суть написанного, ухватился за главную мысль. Я делал карандашом пометки, переворачивал листок с красными, размашистыми буквами, откладывал его в сторону с чувством удовлетворения. Я даже ликовал от собственной сообразительности. Спустя время рука вновь тянулась за этим же листком бумаги, и тут, к своему ужасу, я обнаруживал на нем совсем иные слова, буквы, и предложения, искажающие всё предыдущее, и более того повествующие совсем иные, диаметрально иные мысли. В них появлялись целые абзацы, словно бы списанные из учебника философии, но они перемежались колонками формул из алгебры. Здесь же шли пространные рассуждения о сотворении мира, отрывки из Святого писания, в центр которых, ни с того ни с сего вклинивался рецепт гоголь-моголя из Поваренной книги. Пропадали и заметки, сделанные моей рукой. В моей голове была такая сумятица, что у меня начался жар. Вся ночь прошла в полуобморочном состоянии. Также сумбурно протекал и день.
Через два дня, перед обедом, когда я еле волочил от усталости ноги, прямо на широкой мраморной лестнице, я встретил местную Сильфиду. Почти не касаясь стопами мраморного пола – как ей это удавалось, уму непостижимо – она плыла навстречу мне и мило улыбалась.
– Ах, господин Травин, что-то вы совсем стали плохо выглядеть, – ласково пропела она. – Ваш лик скоро будет оправдывать вашу фамилию, – она тихонечко рассмеялась. – Вы прямо-таки позеленели. Не стоит так уж себя утруждать. Я слышала, что наш славный инспектор стал к вам чрезмерно придирчив?
– Ах, это пустяки, – неубедительно промямлил я.
– Хотите дружеского совета?
Я молча кивнул.
– Петр Поликарпович, конечно, знаменитый ученый и являет собой образец лучшего преподавателя. Однако и ему свойственны ошибки и некая пристрастность. Я советую вам не вчитываться в каждую букву его замечаний. А просто согласиться с ним по общим вопросам.
– Но как же? Он потребовал строгого отчета. А я, откровенно говоря, так и не понял и малой сути его замечаний, – мое лицо пылало.
– О, это мне не удивительно, – рассмеялась Сильфида и тряхнула облаком пепельных кудрей. – Вы просто сделайте вид, что приняли его замечания к сведению. На худой конец, подсуньте ему какую-нибудь вашу старую работу на любую тему.
– Но, как же так? Он ведь меня изобличит во лжи и глупости и опозорит перед всем педсоставом.
– Ах, делайте, как я говорю. И не пожалеете, – Дарья Наумовна махнула мне изящной ладошкой и взмыла вверх по лестнице.
В самую последнюю ночь, перед предстоящим отчетом, я провел словно узник замка перед назначенной казнью.
