Я вновь засел за опусы инспектора, пытаясь хоть в последнюю ночь постичь их неуловимый и тайный смысл. Но моя затея оказалась напрасной, как и все предыдущие попытки. Произошло нечто иное. Ровно в полночь, ибо я услышал в холле, примыкающем к коридору, бой старинных часов, все красные буковки принялись отделяться от белого листа бумаги. Размашистые каракули инспектора будто ожили: они начали скакать, плясать и сбегаться в кучи. Я пытался схватить их и вернуть на лист, но они просачивались сквозь пальцы, образуя на столе кровавые лужицы. Я искал платок или полотенце и судорожно пытался промокнуть эти лужи тканью, дабы эта странная субстанция не испачкала мне остальные тетрадки и хрестоматии. Но лужицы заново распадались на отдельные буквы. Если бы кто-то в этот момент зашел ко мне в комнату, то верно подумал бы, что я сошел с ума, ибо я ползал по полу и уговаривал буквы вернуться на место, в записку инспектора.
Но дерзкие каракули не слушались меня. Напротив, они выросли и стали карабкаться на стены моей комнаты. О, это было запоминающееся и живописное зрелище – багровые, все также непонятные по смыслу письмена на бледно-голубой побелке высоких стен. Забавным было и то, что часть из них перестала быть русскими: сотня алфавитов сменилась предо мной в бешеном хороводе. Дело дошло даже до восточных иероглифов и древне шумерской письменности. Я зажмурил глаза, но когда открыл их, то буквы просочились в краску так, словно это были не чернила, а сама кровь. Вся моя комната теперь напоминала деревенскую бойню: по отштукатуренным стенам стекали кровавые подтеки. Мебель, кровать, одежда, книги – все в комнате покрывали зловещие брызги. Я даже не заметил, как потерял сознание.
Мне показалось, что в то утро меня разбудили крики петухов. Только откуда им было взяться в стенах сиротского училища? Своего подсобного хозяйства здесь не было. Дичь и прочую снедь на кухню привозили прямо с рынка. Однако именно в то утро мне явственно послышался крик петуха, и я раскрыл глаза.
За окном стоял пригожий октябрьский денек. Неяркое солнце, пробиваясь сквозь влажную паутину и затейливую резьбу пожелтевших кленов и акаций, бросало косые лучи на нежно-голубую побелку моей чистой и просторной комнаты. Я соскочил с кровати, сон сняло, словно рукой. Ничто в моей комнате не напоминало о признаках прошедшей ночи.
Все тетради и хрестоматии лежали на столе аккуратной стопочкой. Я был настолько измотан прошедшими попытками прочтения записок приснопамятного инспектора, что даже не стал открывать свои тетради.
«Будь что будет», – подумал я и положил поверх собственных лекций одну из моих прошлых работ, касающуюся синтаксиса и пунктуации.
Перед занятиями мой аристарх[61] уже поджидал меня в учительской. Он сидел в широком кресле, закинув ногу на ногу, и барабанил пальцами по поверхности маленького газетного столика.
Я поздоровался с ним, едва заметным кивком головы и молча сунул ему собственные тетради с его записками. Поверх тетрадей лежала моя старая работа. После этого я почти бегом покинул учительскую.
В этот день у меня не было с утра никаких занятий. Я накинул старый макинтош и ушел прогуляться вглубь пожелтевших осенних аллей. Свежий воздух распирал мои легкие, а я все шел и шел, пока не оказался в самом дальнем участке разросшегося сада. Только тут я понял, насколько устал за эти несколько дней. Под ногами шуршали опавшие листья. Я сам не заметил, как очутился возле старого раскидистого дуба. Корявый исполин распрощался уже с большей частью своей роскошной кроны – опавшие листья лежали вокруг небольшими кучками. Даже ветер не тревожил тихого сна старого дерева, собиравшегося пережить, пожалуй, свою сотую зиму на этой грешной земле.
Совершенно отстраненно я подумал о том, что если мне и придется покинуть училище, то надо смириться с этим неприятным событием, ибо на все воля божья Я уже думал о том, как пойду собирать свои вещи и для начала махну в свое фамильное имение, расположенное в Псковской губернии.
Позади себя я услышал торопливые шаги и тяжелое дыхание – словно бы кто-то меня догонял. Я оглянулся и увидел, одетую в серый английский клок, запыхавшуюся классную даму первого курса.
– Родион Николаевич, голубчик, насилу вас разыскала. Уж две инспектрисы сбились с ног – все этажи оббежали: куда, мол, Травин запропастился.
– Зачем меня искали? Уроки мои лишь через три часа начинаются, – нервно, но с достоинством отозвался я.
– Чернов собрал совещание и приглашает вас срочно явиться в учительскую. Туда придет и Maman.
Внутри меня словно бы что-то оборвалось.
«Ну, вот и все, – подумал я, – видно придется покинуть сию счастливую обитель, к коей я даже толком и привыкнуть не успел, но ставшую по роковому стечению обстоятельств юдолью моей бессмысленной печали. Ну, да ладно. Жаль, что этот самодур-инспектор скорее всего даст мне ужаснейшую характеристику. На всю Россию ославит…»
