За девицу назначалась немалая цена, но гости, как правило, давали цену много выше. И девушка под аплодисменты и бравые окрики гостей, уходила «с молотка». Ее провожала Луиза Карловна до дверей комнаты, где она должна была провести всю долгую январскую ночь с новым господином или госпожой. Причем дамы проявляли не меньше интереса и упорства в покупке пансионерок. «Серая мышь» в бордовом платье, отороченном соболями, умудрилась купить сразу трех девушек. На что ей бурно попеняли остальные участники аукциона. Но их возмущенные возгласы урезонила Дарья Наумовна.
– Не ссорьтесь, господа! Девушек хватит на всех. Здесь выставлены не все мои воспитанницы. У меня всегда есть в запасе десятка два, три девиц. Часть из них являются девственницами. Но цена на них будет намного выше.
Гости одобрительно загудели. «С молотка» ушла и Леночка Морозова, и Юлия Гурвич и Хитрова Ирэн. И многие другие.
Потом привели девственниц.
Что было дальше? О, я не могу более рассказывать. При воспоминаниях о том вечере, у меня начинает сжиматься горло. Я помню, что тоже впопыхах и общей неразберихе купил себе смуглую девушку, внешне похожую на гречанку. Луиза Карловна торжественно препроводила меня в отдельный будуар и оставила там наедине с девицей.
Забыл сказать, что в том месте, где еще недавно находился обеденный зал, теперь снова шел длинный коридор, с вереницей отдельных будуаров, в которых и разместились все гости этого странного дома.
И вот я остался наедине с гречанкой. Это была довольно миловидная девушка с темными волосами, заплетенными в толстую и длинную косу. Как вы уже поняли, она была полностью обнажена на прошедшем аукционе, и я мог свободно рассмотреть все детали ее фигуры. Она была невысока ростом, скорее коренаста. Миндалевидные, чуть выпуклые глаза с расширенными от похоти и ужаса зрачками и бархатными ресницами, казались очень влажными. А может, она плакала. Пухлые губы, смуглая кожа, и маленькая, очень маленькая, нежная грудь обещали много приятных и волнительных моментов. Да, девушка выглядела очень соблазнительно. Ее не портил даже чуть резковатый, греческий профиль. Узкие лодыжки, почти детские ступни… Я понял, что сейчас наброшусь на нее, словно голодный лев.
– Господин учитель, отпустите меня! – вдруг выпалила она против всяких правил.
Ее маленькая ладошка потянула на себя шелковую простыню – девушка прикрылась ей, словно щитом.
«Откуда она знает, что я учитель? – с тревогой подумал я. – Мы ведь не знакомы. Она ни разу не была на моих занятиях. Я вообще не знаю, числится ли она в списках училища».
Неожиданно девушка начала что-то выкрикивать мне в лицо на родном языке, и упреки эти были полны негодования. Смуглое личико скривилось от плача. А я? На меня отчего-то напало полное равнодушие, я понял, что более всего мне хочется сейчас уснуть. Я не желал с ней спать, мне вообще не хотелось ее трогать. Меня затошнило, ноги подкосились, и я плюхнулся в кресло и закрыл глаза. Девушка перестала кричать. Она лишь жалобно и протяжно всхлипывала. Внезапно ее одолел приступ икоты. Я открыл глаза и осмотрелся в поисках сосуда с водой. На маленьком прикроватном столике стояла лишь бутылка какого-то красного вина и ваза, полная фруктов, рядом на полу лежала плетеная корзина, полная разномастных бутылок.
Я нагнулся и достал одну из них. Это была бутылка рейнвейна. С трудом я открыл ее, хлебнул сам, и протянул девице.
– На, попей, – устало сказал я.
Девушка отхлебнула вина, но принялась икать еще сильнее. От досады она снова заплакала.
– Посиди здесь, я принесу тебе воды.
Я покинул комнату. Ноги сами несли меня по темному узкому коридору. Я намеревался разыскать официанта и попросить у него простой воды для маленькой гречанки. Но когда я вернулся в зал, где еще недавно шел аукцион, зал полный бесноватыми и похотливыми гостями, то он оказался абсолютно пустым. Мало того, было такое ощущение, что в нем уже поработали радивые горничные и официанты – не было ни сцены, ни помоста, ни зрительных стульев. Вообще ничего. Зал казался неимоверно огромным и пустым. Пустым до жути. Лишь канделябры в сотню свечей освещали его так, что рождественская ночь за окнами выглядела подобно летнему дню. Собственные шаги казались мне такими гулкими, что я зажал уши. Господа, мне стало не по себе. Какой-то липкий страх посетил мою душу. Мне казалось, что позади меня кто-то стоит и дышит мне в затылок.
