И я покинул ее кабинет с твердым убеждением, что мне уже сейчас надо ехать на воды, или обращаться к докторам, ибо я окончательно сошел с ума…
Не приглашала она меня более и к себе в дом. Ну а дальше произошло следующее.
Приехал старенький профессор Коромыслов. Он изучил мои вдохновенные труды и…
Сразу после этого меня вызвали на комиссию. За большим столом зеленого сукна сидел седенький старичок, профессор-филолог Коромыслов Викентий Илларионович, Петр Поликарпович Чернов, князь Краснобаев Иван Романович, три инспектрисы, включая саму Сильфиду, княгиня Калерия Витольдовна и несколько членов попечительского совета училища. Я встал за трибуну и готов был зачитывать предварительный доклад по собственной работе.
Но седенький профессор Коромыслов перебил меня. Шаркающей походкой он вышел из – за стола и обратился ко мне и к остальным присутствующим.
– Господа, вы позволите? – раздался его скрипучий голосок. – Родион Николаевич, скажите пожалуйста, сколько лет вы преподаете уроки русской словесности?
– Более пятнадцати лет, – скромно отвечал я.
– А сколько времени вам понадобилось, чтобы написать вот эти, четыре главы вашей работы?
– Около трех месяцев.
– Родион Николаевич, господа, я вчера внимательно прочел сей талантливый труд.
Я приосанился и гордо поглядывал в зал.
Профессор улыбнулся, благодушно глядя на меня, и продолжил:
– И вы знаете, я ни сколько не кривлю душой, утверждая это. Да и как мне покривить душой, ибо каждая строчка этой работы пронизана поистине гениальными мыслями и кропотливым исследовательским трудом. Но! Господа, есть одна маленькая, но весьма неприятная особенность или, если угодно, странность, касаемая человека, стоящего перед нами. Либо этот господин, травин Родион Николаевич, болен рассудком, либо он настолько дерзок, что решил нас одурачить.
– О чем это вы? – горячо возразил я. На моем лице сохранялась глупая улыбка, но сердце мне подсказывало то, что вот оно… началось. Пришла моя погибель. Я еще не понял смысла всего того, что говорил профессор, но мне уже становилось понятно, что меня в чем-то изобличили. Вот только, в чем?
– Я, господа, недаром сказал вам в самом начале, что сей труд поистине гениален. И вот, почему. Одна половина этой работы списана слово в слово из книги академика Федора Ивановича Буслаева «О преподавании отечественного языка»[67], а вторая часть работы опять же списана слово в слово из трудов Петра Алексеевича Лавровского[68].
– Этого не может быть! – вскрикнул я и нервно рассмеялся. – Не морочьте мне голову, профессор. Я писал все самолично вечерами и ночами…
– Это вы, молодой человек, изволите морочить головы всему педагогическому и научному коллективу! – взвизгнул старичок и затряс седой головой.
– Травин, как вы смеете разговаривать в подобном тоне с Викентием Илларионовичем! Стыдитесь!
– А почему я должен стыдиться?! Ежели на меня возводят такой поклеп? – бушевал я. – Неужели я заслужил сию насмешку и подлый наговор? Да, сам принц Ольденбургский жал мне руку!
– Причем тут Петр Георгиевич? Неужто бы принц одобрил вас? Молодой человек, ладно бы вы сделали компиляцию этих известных работ. Я бы, возможно, закрыл на это глаза. Возможно… И это только, учитывая протекцию Петра Поликарповича и из уважения к его авторитету. Я бы, конечно, был огорчен, но смолчал и не решился бы на подобную, гневную диатрибу[69]. Но списать слово в слово… Попахивает наглым плагиатом. Зачем вам это было нужно? Вы думали, что мы настолько глупы и невежественны?
– Да это же скандал! – прокричал мой научный руководитель Чернов. – Да как ты посмел, сукин сын, так меня опозорить?
– Успокойтесь, Петр Поликарпович, – жестко вторила ему Сильфида. – Господин Травин не вас, он себя опозорил.
Тут начался такой шум и гам. На меня понеслись такие угрозы и проклятия, что я чуть не лишился чувств. Последнее, что я услышал, был крик княгини: «Завтра же покиньте наше заведение. Таким лжецам не место в нашем благородном училище. Вон!!»
Забегая вперед, хочу сказать, что я раздобыл-таки работы этих ученых мужей. И когда открыл их, то просто остолбенел. Главы моей диссертации были списаны оттуда слово в слово. Какой злой демон водил моей рукой, когда я их писал?
Ни в тот день, ни на следующий, я уже не присутствовал на занятиях. Двое суток я просидел в своей комнате, горя от стыда и непонимания того, как такое вообще возможно. И чем долее я рассуждал, тем сильнее приходил к мысли о собственном сумасшествии.
