Господа, я принялся так хохотать, что мой смех сливался с грохотом дверей, захлопываемых позади меня. Я смутно помню и то, что напоследок швейцар грубо выкинул меня на улицу. В снежный сугроб полетели и мои пожитки: кожаные важи и связки книг.
А далее было вот что: уехать в псковскую губернию тогда, в середине января, не представлялось возможным. В этом городе не нашлось ни одного извозчика, согласного везти меня даже на станцию. Все отговаривались тем, что, дескать, накануне случилась сильная метель, и занесло все дороги и пути. Мне пришлось поселиться на время в гостинице, при трактире. Я выходил из своего номера лишь для того, чтобы поесть или купить газеты. Когда я спускался в обеденный зал, то все посетители разом замолкали. Они шептались у меня за спиной, сплетничая и пересказывая друг другу мой позор. Это было очень мучительно. Я спрашивал себя: «Какое до меня дело всем этим простолюдинам? Отчего им так интересна моя скромная персона?» Спрашивал и не находил ответа. Меня еще более добило то обстоятельство, что в местной газетенке, которая ни много ни мало называлась «С-нские ведомости», напечатали фельетон, посвященный моей скромной персоне. И знаете, как он назывался? Он назывался «Прохвост от науки»… Затем вышла и статья какого-то обличителя нравственных пороков и псевдо-педагога по совместительству, посвященная воспитанию юных девушек в духе добропорядочности, кротости и духовной чистоты. Большая часть этой статьи была посвящена рассказу о том, как скромный учитель словесности, Травин Родион Николаевич, в руки которого доверили воспитание непорочных сироток, оказался негодяем и развратником, покосившимся на святое – на женскую честь. Вот такой вышел камуфлет. Да, господа, меня обвиняли в том, что я полез ночью в дортуары…
Травин прервал свой рассказ и огляделся по сторонам. Его бледное лицо с покрасневшими глазами казалось растерянным. Он потянулся к носу и снова отчего-то подергал его.
– А далее что же? – спросила Екатерина Дмитриевна. – Далее вы оказались здесь, в замке у Виктора?
– Что? – Травин болезненно поморщился и рассмеялся нервным смехом. – В сущности, это почти конец моей истории. Я плохо помню, что было дальше… Дальше я много пил. Да я пил целыми днями и все…
Но Родион Николаевич немного лукавил. Он отлично помнил и то, что было далее. Он, действительно, много пил, слишком много. И, как водится, допился до белой горячки. Его отвезли в местную лечебницу для душевнобольных. И уже там врачи обнаружили у психически больного пациента все признаки глубоко зашедшей формы сифилиса. Родион Николаевич решительно не мог вспомнить и рассказать докторам, где он подхватил эту проклятую болезнь. А называть места его последних свиданий с девицами, проживающими в доме инспектрисы Дарьи Наумовны, он не посчитал возможным – ему бы вряд ли кто поверил.
Теперь его дни и ночи проходили в стенах дома скорби, да еще в особой палате, где доживали свой век местные сифилитики. Рядом с ним лежал его сумасшедший сосед, лохматый мужик, в цветастом бабьем сарафане и кричал во все горло:
– Чирии – это ерунда, господин учитель! Вот скоро нос у вас отвалиться, тогда начнется настоящая потеха…
– Да, брат, я гляжу, досталось тебе не меньше моего, – физиономия Макара выражала крайнюю степень сочувствия. – На-ка, выпей водки. Хватит эту кислятину тянуть.
Травин болезненно улыбнулся, по небритой щеке скатилась мутная слеза, он всхлипнул и махом опрокинул большую стопку анисовой.
– И закуси, – пухлая рука купчишки протянула учителю вилку с куском розоватой семги.
– Премного благодарен, Макар Тимофеевич, – отозвался Травин, с трудом унимая стук собственных зубов.
– Да, господа, занятные вы мне истории рассказали, – тихо отозвался Владимир, задумчиво разглядывая ровную линию боскетов за границей веранды. – Такие занятные, что хоть бери перо и записывай за вами. Бьюсь об заклад, издатели найдутся сразу… Я полагаю, что ежели мне придется здесь задержаться, так я засяду романы писать. Давно надо было бросить ветреную поэзию и попробовать себя в прозе.
– Господа, не кажется ли вам, что нам пора разойтись по домам? – пролепетала Екатерина Дмитриевна.
Она решительно приподнялась со стула.
– По домам? Пожалуй, что да, – рассеянно, отозвался Владимир.
Его не покидали мысли о творчестве. Отчего так молниеносно им овладело это страстное желание, он не мог до конца понять. Он даже позабыл данное Виктору обещание: никогда не марать зря бумагу. «Мы с хозяином говорили о поэзии. Он ни слова не упомянул тогда о прозе. Мне, в сущности, давно надо было попробовать отдать себя в руки несколько иной музе – ее более обстоятельной сестрице», – его рука уже болезненно сжималась от желания взять в руки перо.
– Погодите! – остановил всех Булкин. – Куда вы собрались? А как же наша тамбовская красотка? Что за преференции ей? Куда ты собралась, Катенька? Неужто не поведаешь нам о своих приключениях?
