К исходу второго дня я оделся и вышел из комнаты, стараясь быть незамеченным. Взял извозчика и поехал в ближайший кабак. Там я изрядно принял на грудь и прихватил с собой пару бутылок вина. По дороге назад я приказал извозчику поехать в сторону той улицы, где жила Сильфида. Я попросил извозчика подождать меня, а сам пробрался к воротам особняка. Дом спал – не горело ни одно окно. Более того, сам особняк уже не выглядел столь нарядным и ухоженным. Он казался заброшенным. Луна освещала довольно ярко все пространство за воротами. Сквозь резную решетку я разглядел покрытые снегом, разросшиеся деревья и кусты. Все спало под толщей зимнего савана. Но более всего меня поразило иное – от ворот к дому не было никакой дорожки…
Да, да, господа, на всем периметре двора снег лежал ровный и никем не тронутый, в аршин толщиной. Вы скажете, что этого не может быть. Я тоже подумал именно так. Я пытался вглядеться в окна, но большая часть из них была закрыта плотными ставнями. Оставшиеся глазницы казались черны и мутны. Да, они были мутны так, как бывают мутны окна, не открывавшиеся много лет. В лунном свете я разглядел и портик. Его тоже занесло снегом, охапки снега покрывали и мраморные ступени. И о, ужас – высокая дубовая дверь была заколочена крест-накрест.
Я вернулся к извозчику.
– Скажи голубчик, ты часто бываешь на этой улице? – спросил я у румяного детины, одетого в овечий тулуп.
– Никак нет, ваше благородие, не часто. Да и зачем? Нет надобности.
– Ну как же, ведь здесь живет княгиня Т-ская Дарья Наумовна.
– Не слыхал я, барин, о таковской. Мне ужо двадцать осьмой годок идет. Из них я пять лет в извозчиках служу. Три года, как лошадку свою приобрел и экипаж справил, но сколько себя помню, дом этот стоит без хозяина. Поговаривают, что он принадлежит детям графа О-го, почившего лет двадцать назад. Но наследнички проживают в Париже и приезжают сюда не часто… Сколько помню себя, ни разу здесь никого не видал.
Я вернулся к училищу. По идее, мне надо было собирать вещи, брать расчет и уезжать, куда глаза глядят. А глядели они у меня в сторону моего старого, покинутого много лет назад, псковского имения. «Поеду домой и там приду в чувства. Проведаю, может, жива моя старая нянюшка (родителей своих я схоронил уже давно), – рассуждал я. – А если и не поправится мой рассудок на родной земле, так, как говорится, пожил, пора и честь знать».
Но вместо того, чтобы собирать вещи, я снова напился вина. И тут меня снова стал бес в бок толкать: «Сейчас ночь. Сходи тихонечко в дортуары к девицам. Глянь хоть одним глазком».
И что вы думаете? Недаром в народе говорят, что «черт с пьяным рука об руку идет». Я взял свечу и поперся на второй этаж, в дортуары к пансионеркам. Вы спросите: «Зачем? За каким грехом меня туда понесло?» И мне нечего вам ответить…
Затаив дыхание, я старался идти очень тихо, и для этого даже снял штиблеты. Ощущая босыми ногами мраморный лед ступенек и крашенных деревянных полов, я проследовал до дортуара. Весь огромный дом спал, спали и классные дамы, и пепиньерки, и сами сиротки. Крепким сном была пронизана вся январская ночь. Я подошел к дортуару первого курса, здесь обитали самые старшие.
Скрипнула дверь, я сжался от напряжения и страха. Но уже через мгновение я оказался у цели. Яркая луна за высокими, стрельчатыми окнами и тусклый газовый фонарь, тлеющий возле уборной, освещали ровные ряды кроваток. На прикроватных тумбочках лежали аккуратно сложенные камлотовые платьица, чулки и корсеты институток. Казенные, болотного сукна одеяла закрывали собой маленькие бугорки девичьих тел. По подушкам разметались волосы. Ах, как мне захотелось погладить по плечу любую из них, вдохнуть аромат девичьих кос, нырнуть рукой в теплоту нежного, спящего тела, прикрытого батистовой сорочкой. Я присел на краешек ближайшей к входу кровати. Мой взгляд скользил по черным разметавшимся волосам и маленькому носику, уткнувшемуся в подушку.
Я долго смотрел на спящую нимфу. И отчего-то мне стало казаться, что она не дышит – я не уловил мерного дыхания девочки – болотный, шерстяной бугорок был неподвижен. Да, господа, я был пьян, но не настолько же, чтобы не видеть, дышит ли девица или нет.
«А может, она потеряла сознание или умерла?» – подумал я с тревогой.
И в этот миг я, позабыв об осторожности, попытался ее разбудить. Моя рука затрясла девичье плечико. Даже сквозь батист тонкой сорочки я ощутил мертвецкий холод и одеревенение девичьей руки.
«Батюшки святы! Да она точно мертва!»
Я откинул одеяло и перевернул девицу на спину. Она была легка, словно это была не девушка, а большая тряпичная марионетка с гипсовым лицом. В ореоле разметанных по подушке темных волос, белым мертвым пятном выделялось ее маленькое, кукольное личико. Глазницы остекленевших глаз были распахнуты и полны смоляной чернотой. Я вскрикнул и отпрянул в ужасе.
