Тут же я принялся тормошить других девиц. Но ответом мне была полнейшая, звенящая тишина. Тело ее светловолосой соседки тоже было мертво. Я стаскивал одеяла с соседних кроватей – на меня падали окоченевшие кисти маленьких ручек. Холодные, длинные волосы цеплялись за мои руки. Одна из девушек с грохотом гипсовой головы стукнулась об пол в тот момент, как я потянул ее невесомое тельце вместе с одеялом. Я бегал по огромному дортуару и срывал покровы со спящих девиц. С кроватей свешивались неживые руки, ноги и головы – кукольные фарфоровые головы без всяких признаков жизни.
Поверьте, господа, я до сих пор не понял, были ли они в тот момент мертвы, или же в постелях лежали манекены, набитые соломой…
Я упал на колени, меня била крупная дрожь. Здесь и вправду было очень холодно, да к тому же я обнаружил еще одно неприятное обстоятельство: оказалось, что на мне из одежды были надеты лишь пижамные подштанники и исподняя рубаха. Позади себя я уловил едва заметное движение, легкое колыхание ветерка. На мое плечо, прикрытое лишь тонкой ксандрейкой рубахи, легла чья-то тяжелая, ледяная ладонь. Я обернулся. Позади меня стояла сама Сильфида. Только рост ее стал много выше. Но я не узнавал ее. Синяя шерсть форменного платья была покрыта тленом времени, ветхие клочья развевались на ветру. Облако волос не отливало пепельным золотом, ее распущенные локоны стояли дыбом и были седы, словно у старухи. Бледным и мертвым казалось и само лицо – его искажала кривая, злобная усмешка. А позади в ореоле какого-то синего, почти кобальтого свечения, трепетали черные, цвета вороньего крыла, растрепанные крылья.
Я потерял сознание. Очнулся я уже в своей комнате, рано утром. Ко мне зашла горничная Анюта, сделала книксен и передала письмо от княгини. В нем Калерия Витольдовна уведомляла меня о моем увольнении, просила взять расчет и в течение суток покинуть их сиротское училище. Я, не торопясь, собрал вещи и перед тем, как распрощаться с этим злополучным заведением, поднялся в учительскую. Там в шкафу оставались мои книги и учебники.
Когда я подошел к учительской, то услышал множество приглушенных голосов. Я открыл дверь, разговор тут же умолк. За столом как ни в чем не бывало, сидели Чернов, Дарья Наумовна, Луиза Карловна и еще несколько учителей. Дарья Наумовна шмыгала носом и утиралась батистовым платочком.
– Что с вами? – отчего-то без всяческих церемоний, ибо у меня уже не было ни сил, ни желания соблюдать приличия, спросил я.
Дарья Наумовна разрыдалась еще громче. Несколько дам бросились ее утешать.
– Как такое возможно? – едва сдерживая слезы, пролепетала она.
– О чем вы, сударыня?
– Нет, каков наглец! Он еще спрашивает, – раздался гневный голос Чернова.
– И все-таки, мне интересно, что так могло вас расстроить? – с легким вызовом спросил я, складывая учебники в стопку.
– Как, как вы могли? – она снова всхлипнула. – Я вам верила, считала вас порядочным человеком и добросовестным учителем. А вы…
– Да, а что я?
– Мало того, что вы оказались нечистоплотным в научной деятельности и опозорили весь наш педагогический состав перед Академией наук. Так вы оказались вдобавок подлым растлителем, вожделеющим юную плоть!
Пока, Сильфида с гневным выражением лица выкрикивала свои обвинения, я заметил некое шевеление на ее столе. Свесив толстые ножки, прямо на краю стола, сидели наши давние знакомцы, спутники дражайшей инспектрисы – хитрые эльфы. Причем один из них был облачен в судейскую мантию и парик – выражение маленького личика казалось строгим и проницательным. Он даже грозил Травину маленьким пальчиком. Другой эльф в это время блажил и прыгал, примеряя на лицо миниатюрную копию маскарадной маски козла. И как всегда эти странные существа были невидимы никому, кроме меня.
Меж тем Сильфида продолжала:
– И Калерия Витольдовна и я сделали вам известную преференцию, пригласив вас преподавать в нашем училище. Да, мы обе знали, что вы не женаты. Но неужели у вас не хватило сил и христианского смирения в душе, обуздать вашу греховную похоть?! Мне даже страшно подумать о том, что вы, взрослый мужчина, могли вожделеть плоть наших юных курсисток, коих еще долго не коснется не только рука мужчины, но и сама мысль греховная, ибо они воспитываются у нас в атмосфере целомудрия и кротости и…
От неожиданности я обронил одну из тетрадей. И это все мне говорила женщина, чьи нравы много хуже нравов уличных гризеток. Женщина, которая в своем доме завела изуверский бордель!
Я лишь усмехнулся в ответ. А она продолжала выкрикивать гневные слова.
– Вас застали в одних портках, в пьяном виде, и где? В «святая святых» – в женской сиротской спальне! Там, где сама Веста хранит целомудрие наших нежных сироток. По-хорошему вас надо было бы арестовать и отдать под суд.
– Пусть проваливает и как можно скорее, этот похотливый блудник. Смотреть на него тошно! – вторил ей Чернов. – Неуч, позер, выскочка! Украл чужие тексты!
– Какофф шельмец! Фон! – поддакивала немка, закатывая свои пустые бельма.
