«Имея за собой поддержку только что созданного конспиративного комитета, Е. Ладнов уехал в Варшаву, откуда обещал информировать нас о дальнейших своих шагах. Вскоре после его отъезда до нас дошли новые, не менее сенсационные сообщения, на этот раз уже касающиеся самого Ладнова. Выходило, что действовал он как агент французской разведки, как таковой приехал в Варшаву и сразу же связался тут со вторым отделом, что в его планы входило использовать известного бандита Балаховича как “белоруса” и начать вооруженную акцию против Советской власти. По выяснении этого протокол “государственного комитета” был торжественно предан сожжению, а самый комитет совершенно ликвидирован…»
Б. Тарашкевич видел произошедшее немного иначе:
«К тому времени от заграничных белорусских групп были получены сведения об агентурно-провокационном характере деятельности Ладнова, и хотя Луцкевич все еще этому не верил, все-таки Белорусский государственный комитет был сразу ликвидирован».
8 мая 1921 г. Е. Ладнов был исключен из состава правительства БНР и белорусской делегации во Франции. Когда он наконец вернулся в Париж, там его уже ожидало распоряжение В. Ластовского сдать все дела делегации на руки генералу Киприану Кондратовичу.[177]
Одновременно президиум Рады БНР выступил с требованием: Белорусский политический комитет, который «был результатом раздора и вредной работы полонофильской группы», вместе с Наивысшей Радой «тотчас должны сложить свои полномочия и пойти на совместную работу с правительством». В открытом письме Рады к «группе Пяти» говорилось:
«Пора наконец понять, что те нищенские копейки на культурно-просветительную работу, которые давала белорусам Польша с этих же крестьянских денег — без признания Правительства и территорий, не должны быть помехой в борьбе против нее за государственную независимость и неделимость Беларуси».
Обращение заканчивалось:
«Ни Балаховичем, ни Савинковым мы себя не подопрем, а дело свое погубить можем. Уже несколько раз телеграммами в Ригу отдельные члены “Пяти” приветствовали работу Правительства Ластовского на благо белорусской государственности. Если это искреннее убеждение, а не политиканство, то надо найти в себе смелость, чтобы сказать это открыто всему миру и порвать всякую связь с поляками…»
В апреле 1921 г. М. Коханович писал из Вильно:
«[Наивысшая] Рада — ноль. Нужно вести свою собственную линию напролом — вместе с литовцами, как бы мало они нам ни сулили. Все равно мы свое возьмем — но только вместе с литовцами и против п[оляко]в».[178]
Наконец, 10 июля С. Рак-Михайловский и К. Терещенко выступили с открытым письмом на имя Б. Тарашкевича, в котором объявили о фактической ликвидации Наивысшей Рады. Позднее два наиболее активных члена Рады — А. Смолич и тот же К. Терещенко — и вовсе перебираются в Минск.
Рижский мирный договор 1921 г. фактически предрешил дальнейшую судьбу не только Белорусской Народной Республики, но и тех, кто выступал от ее имени. И все же он задал новое направление как в истории БНР, так и в развитии всего белорусского национального движения. Польский историк Станислав Цат-Мицкевич так оценивал главный итог подписанного в Риге мира:
