Я повернулась и в конце черного туннеля моего зрения увидела Сейду. Он стоял с ружьем на боку, на его лице было выражение то ли жалости, то ли отвращения. Я бросила острие меча прямо ему в голову. Меч ударил его в лоб, он вскинул руку к голове и упал навзничь.
Обхватив грудь здоровой рукой, я подползла к нему и подняла упавшее в снег ружье. Приклад был еще теплым, но спусковой крючок уже заледенел в снегу. Я стояла над ним, глядя вниз и задыхаясь, отчаянно пытаясь вобрать в себя кислород из воздуха. Боковым зрением я заметила движение. Соседи, испуганные и сбитые с толку, наблюдали за происходящим из окон и с концов переулков. Мне показалось, что позади толпы мелькнуло знакомое лицо – Анаис, растерянная и испуганная, пыталась пробиться вперед. Но она уже была призраком, потерянным для меня, ибо как я могла ей все это объяснить?
– Ана! – услышала я ее голос.
Из раны на голове Сейду хлестала кровь. Он придерживал ее и тихо ритмично стонал. Я с трудом удержалась на ногах и протянула ему ружье, обращенное дулом вверх. Я бы не причинила ему вреда. Он продолжал задыхаться.
– Я не оставлю тебя в живых, – снова застонал он от боли. – Дьявольское отродье.
Я опустила ружье и оперлась на него, продолжая задыхаться.
Мои глаза отяжелели. Я подняла их к небу, которое лишилось синевы, цвета и смысла. Птицы летели вниз головой, а облака пепла падали на все мягко, как грязный снег. Железные оковы боли стягивали мою грудь. По снегу послышалось шуршанье ног, к отцу подбежал Ален Сейду. Он соскользнул на снег рядом с ним.
– Папа! Папа! – заплакал мальчик. – Зачем ты сделала ему больно? – закричал он мне с диким взглядом ненависти и непонимания. Мой бывший ученик, один из детей, которых я учила, с которыми смеялась и которых так любила, – он, казалось, не замечал ни раны в моей груди, ни крови, льющейся из моей руки. Он видел только рану своего отца. Плоть и кровь решают все, когда доходит до дела? Я была никем для всех.
– Предательница! Коллаборационистка! – во все горло закричал Сейду. – Это все она! Она во всем виновата!
Слова поразили меня почти так же сильно, как и пули. Я посмотрела на толпу. Анаис была там, трое мужчин сдерживали ее, но она больше не звала меня по имени. В ее глазах застыли смятение и страх.
Какое это имело значение? Все это. Бог конца, бог безвременья добился своего и не допустит, чтобы на обломках остались хотя бы обрывки воспоминаний. Я медленно отвернулась от Сейду, лежащего на земле и все еще истекающего кровью, Алена, стоящего на коленях рядом с ним, и моих соседей, сбившихся в кучу и перешептывающихся. Повернулась и ушла.
Полубегом, полуползком, задыхаясь, оставляя за собой кровавый след вместо хлебных крошек, я убежала. Я все бежала и бежала. И так и не узнала, что случилось с еврейскими детьми – Софи и Яковом, Мишилиной и Менделем – выжили они или умерли.
Как сквозь туман, до меня доносится голос.
Птичий щебет. Птичий голос, кудахтанье.
– Дамы! – приговаривает кто-то веселым, певучим голосом. – Цыпочки!
Еще одна переливчатая трель. Затем слова:
– Отдайте их сейчас же, дамы. Вы знаете, что делать.
Мои веки болезненно отрываются друг от друга, и сквозь щель в двух далеких деревянных перекладинах я вижу полоску голубого неба цвета индиго. Мои глаза покрыты наждачной бумагой. Что-то острое неловко вонзается в тело.
– Итак, дамы, я знаю, что вы прячетесь где-то здесь. Какая всем нам радость от того, что я наступлю на яйцо, спрятанное вами в соломе?
Поблизости слышится утренний щебет птиц, и я вздрагиваю, пронзенная ужасом.
Я заснула.
Я проспала всю ночь в сарае.
Эмерсоны проснулись. Кто-то из них прямо сейчас может идти в коровник доить коров. Если бы я проспала подольше, то могла бы проснуться от того, что кто-то из них трясет меня за плечо. Новые волны страха накатывают на меня одна за другой.
Я смотрю вниз. Дора все еще лежит, склонив голову на ноги.
В стойле напротив стоит другая корова и глядит на меня, методично пережевывая сено.
Мои ноги и руки затекли. В панике, пытаясь сбежать, я упираюсь в широкую спину Доры, чтобы встать. Неважно, проснется ли она сейчас, все коровы уже проснулись. Но она не просыпается. Она вообще не двигается. Я снова прижимаюсь к ней, и все внутри, каждая клеточка моего тела трепещет от отчаяния.
– Нет, нет, нет, нет, нет, – шепчу я, проводя руками по ее шкуре. Ее тело одеревенело. Жизненное тепло, которым я наслаждалась все эти ночи, угасает. Я в ужасе прикрываю рот рукой. Затем я переступаю через нее, смотрю вниз и отвожу взгляд. Ее глаза, стеклянные коричневые шарики, ничего не видят. Я заснула, присосавшись к ней, как клещ или пиявка, и всю ночь пила.
– Ага! Так это твое новое место, да, Беатрис?
Мэй. Боже мой, она совсем рядом, во дворе.
– Что ж, мэм, я думаю, можно приступать к сбору.
Выходить через дверь сарая нельзя. Мэй в курятнике. Может быть, она и не выйдет, но если выйдет, мы столкнемся друг с другом.
