Я сажусь и протираю глаза, не понимая, где нахожусь. Темно, если не считать хаотичного, колеблющегося света телевизора, двоящегося в стекле раздвижной двери. Свет падает на деревья снаружи, и они на мгновение выглядят как фигуры, безмолвно стоящие прямо за стеклом. Я смотрю на часы. Сейчас только одиннадцать. Какая встреча с адвокатом может продолжаться до одиннадцати вечера в субботу?
Кэтрин входит в пальто и идет от двери в гостиную медленно, как канатоходец. Наконец она садится в кресло рядом с диваном и смотрит в телевизор. Она не смотрит на меня, а я не смотрю на нее.
На экране телевизора женщина вытирает пролитую яркую жидкость невероятно прочным бумажным полотенцем. Когда ее незадачливый сын чуть не проливает жидкость снова, женщина закатывает глаза и укоризненно улыбается.
– Расскажете мне о Максе?
Кэтрин слегка вздрагивает. Я не собиралась спрашивать ее об этом, но мне нужно знать, а с меня достаточно игр и интриг.
– Лео постоянно говорит о Максе, не о жирафе, – продолжаю я. – Я не знаю, как это понять.
Она долго молчит, и я не уверена, что она ответит, но потом Кэтрин тихонько откашливается.
– Макс… был… это мой сын. Но он умер. Два года назад, в июне.
В ее тоне есть что-то жесткое и решительное, почти официальное. Мне хочется выразить сочувствие, но бесчувственность ее голоса, кажется, не допускает этого.
– Лео… судя по тому немногому, что он сказал… у меня впечатление, что он часто думает о нем. Очень скучает. Должно быть, они были близки.
Кэтрин молчит. Кажется, она сосредоточенно смотрит телевизор, слушая его тихую, приглушенную болтовню, как будто пытаясь различить в ней что-то значимое.
– Что случилось? Можно вас спросить? Лео не скажет. Он сказал, что не должен об этом говорить. Я только хочу помочь ему…
– Он запер его в багажнике машины в жаркий день, и тот запекся там насмерть, – холодно отвечает Кэтрин. Она поворачивает ко мне лицо, совершенно лишенное эмоций. Словно мы говорим о бумажных полотенцах. Не знаю, она это говорит или какое-то лекарство.
– На праздновании дня рождения Макса, когда тому исполнилось три года, Лео помог ему залезть в багажник, – продолжает она все тем же нейтральным и небрежным тоном, – а затем закрыл крышку. Ему казалось, что все это очень веселая игра. Когда мы, наконец, стали вместе с детьми искать его, Лео сказал: «Нет, мама, ты должна найти его. Он прячется».
Она делает паузу и спокойно сидит, глядя в телевизор, свет которого вырисовывает ее силуэт неоновыми линиями на темном фоне.
– Больше мы не отмечаем дни рождения, вы, наверное, понимаете почему.
На ум приходит день рождения Лео и ее отсутствие реакции позже, когда я упомянула об этом. Значит, день рождения Лео не празднуют в наказание за то, что он сделал в день рождения своего брата два года назад?
В моем воображении я вижу Лео маленьким ребенком, стоящим босиком на подъездной дорожке. Яркие блики летнего солнца преломляются в желтизне поднимающегося от земли жара, крики матери застыли в ушах, тело брата вынимают из багажника машины. Веселая игра превращается в кошмар, появляется осознание того, что это его вина.
– Разве Лео не сказал вам, – прерывает мои мысли голос Кэтрин, – что я предпочитаю об этом не говорить?
В ее голосе звучит холод и едва уловимая угроза, совершенно незнакомая. Я не знаю, что ответить.
– Он должен был сказать, – опережает она меня. – Я имею право не говорить о том, о чем не хочу говорить, а есть такие темы, на которые я не хочу говорить никогда.
Она снова замолкает, затем поворачивается ко мне с небрежной улыбкой.
– Теперь поговорим о худшем дне в вашей жизни?
– Кэтрин, простите. Я не хотела делать вам больно, думала, разговор может принести пользу, но…
Она снова смотрит вперед, покачивая головой.
– Нет, – произносит она. – Никакой пользы.
– Уже поздно, – говорю я. – Мне пора.
Кэтрин ничего не говорит, а когда я выхожу из парадной двери, она не поднимает глаз, а просто продолжает сидеть совершенно неподвижно, уставившись в телевизор.
Я выхожу от Хардмэнов около половины двенадцатого и еду по темной проселочной дороге домой. Грунтовая дорога, ведущая к ферме Эмерсонов, начинается недалеко впереди. Мне нужно вставать рано утром к школе, но, не в силах принять окончательное решение, я ловлю себя на том, что останавливаюсь. Ставлю машину как можно дальше от дороги, среди зарослей кустарника, за которыми ее не видно. Я не хочу, чтобы ее заметили или задели. Беру баллончик WD-40 из бардачка, вылезаю из машины и иду.
Луна над деревьями – убывающий серп, улыбка чеширского кота. Мое дыхание поднимается вверх к звездам густыми полосами бледного минерального пара. Ужасно холодно, мне хочется домой. Хочется лечь в уютную теплую постель, закрыть глаза и заснуть, но мысли беспорядочно снуют, и вряд ли мне удастся это в ближайшее время.
