Я поднимаю глаза к дверям на чердак, откуда просачивается ударивший мне в глаза при пробуждении свет, и выбираюсь из стойла так тихо, как только могу, а затем поднимаюсь по лестнице. С лестницы мне видно Дору целиком – она лежит, свернулась калачиком на полу стойла. Она заснула навсегда, и виной этому я.
Ползу через сено на чердаке к дверям, пригибаюсь за ними и выглядываю в щель. Толстые белые цветочные лепестки медленно падают с неба. По крайней мере, так на первый взгляд выглядят нелепо большие снежинки.
Все белое. Деревья, еще вчера тонкие, словно распухли от снега. Толстое белое одеяло девственно-чистого снега покрывает все – землю, добрых двенадцать футов от дверей чердака и мой путь мимо дома Эмерсонов к деревьям. Я загнала себя в угол с белой краской и теперь собираюсь спрыгнуть на краску и пройти по ней, оставляя за собой диковинные следы. Спрыгнув, я не смогу закрыть за собой двери чердака. Они будут хлопать на ветру, как две большие руки, машущие на прощание.
Слышится металлический звон, который вполне может быть звоном молочных ведер, потом второй голос, более низкий, чем первый, но слов не разобрать.
Приоткрываю двери. Больше ничего не остается делать. Или прыгать, или спускаться и желать Эмерсонам доброго утра. Услышав, как распахивается и шумно стучит дверь сарая, отъезжая по металлическому рельсу, я прыгаю.
Приземляюсь на четвереньки по голени и локти в снег, но снег делает мое приземление мягким и бесшумным. И бегу легко и стремительно, как лиса к своей норе. Я не замедляю свой бег и не оглядываюсь, пока, миновав лес, не выхожу с другой стороны. Дорога полностью засыпана снегом. Осталась лишь широкая санная тропа через лес.
Понятия не имею, который час. В темно-синем небе едва занимается рассвет. Томас и Рамона будут у меня дома в семь тридцать. Это через час или двадцать минут назад?
Пробираюсь туда, где, как мне кажется, должна стоять моя машина, неуклюжей подпрыгивающей походкой, вытаскивая ноги из лунок, образующихся вокруг них с каждым шагом. Впереди белый холмик, в котором я узнаю свою машину, в основном по торчащим, как уши, боковым зеркалам. Я подбегаю к ней, вытаскивая из кармана варежки, чтобы руками сгрести снег с пассажирской двери.
Вспоминаю про баллончик WD-40, который был у меня в кармане, но его там нет. Сгребаю снег, прислушиваясь, не приближается ли с грохотом по дороге автомобиль или грузовик. Эмерсон в погоне за вором. Они уже обнаружили тело Доры? Почти наверняка. Дверь на чердак? Следы? Идут ли они сейчас по следу? Звонят ли в полицию? Занимается ли полиция дохлыми коровами? Наверное, да. Коровы стоят денег.
Наконец я открываю пассажирскую дверь, проползаю через сиденье, вставляю ключ в зажигание и поворачиваю его. Двигатель вращается, но не заводится.
– О, пожалуйста, ma vilaine fille [78]. Красавица моя, милочка, только заведись, пожалуйста.
Двигатель взревывает. Датчики приборной панели мерцают, гаснут, двигатель почти глохнет, но не до конца, затем датчики загораются и остаются гореть.
– О мерси, мерси, мерси.
На часах магнитолы 6:58. Тридцать две минуты до прихода Томаса и Рамоны с отцом. Машина пыхтит, начинает глохнуть, но продолжает пыхтеть. Я хватаю скребок с пола у пассажирского сиденья, снова выползаю через пассажирскую дверь и возвращаюсь к работе, очищаю машину от снега. Со скребком это гораздо эффективнее, и я уже почти закончила, осталось только расчистить последние глубокие сугробы сзади, когда вдруг слышу царапающий звук, доносящийся с дороги, звук с каждой секундой усиливается. Приближается грузовик, медленно двигаясь по снегу.
Открываю обледеневшую дверцу машины, сажусь на водительское сиденье и жду, пытаясь придумать хотя бы отдаленно правдоподобную историю. Скрежет нарастает. Он подобен грому. Я слышу каждый камень, застревающий под стальным лезвием плуга и царапающий землю, оставляющий в ней борозды.
Смотрю в зеркало заднего вида, ожидая, когда появится бежевый пикап шевроле Эмерсона. Их лица – это будет самое худшее, к чему я должна подготовиться. Они будут обескуражены, потрясены и испуганы тем, что кто-то мог сделать такое. Они всегда относились к своим соседям с доверием и уважением и считали само собой разумеющимся, что их соседи относятся к ним так же. Я закрываю глаза и готовлюсь.
Скрежет превращается в рев. Он несется прямо на меня. Проносится мимо, а затем останавливается. Я открываю глаза. Мужчина во фланелевой куртке, оранжевом нейлоновом жилете и охотничьей кепке вылезает из снегоуборочной машины, глядя в мою сторону. Это не Генри Эмерсон. Я его не знаю. Это водитель снегоуборочной машины, совершенно мне незнакомый. Он бежит к моей машине с обеспокоенным выражением лица. Я опускаю окно.
– Все в порядке, мэм? – кричит он, перекрывая ровный грохот работающей на холостом ходу машины.
