Я уцепилась за перила. Корабль мягко покачивался на волнах, как в танце. Море пело странную песню, звало танцевать под нее, перелезть через перила и танцевать в воздухе, плавать в нем. Звезды играли в прятки, звали меня их ловить, бежать в темноту и ловить. Поймаю, поймаю, вздохнула я.
Впереди послышался тихий звук. Звезда прячется. Я прислушалась, сама не зная к чему, и потянулась сквозь тени на звук, не осознавая, что двигаюсь. Когда звук достиг моего уха, я остановилась. Он исходил из темной загородки, где хранились спасательные шлюпки. Я плюхнулась на пол недалеко от места, откуда доносился звук, и стала бездумно слушать.
Будь я в здравом уме, я узнала бы звук, эти легкие движения. Мягкое ритмичное движение трущихся друг о друга тканей. Мне снились льняные паруса, развевающиеся на ветру. Слышались приглушенные восторженные вздохи сдавленного дыхания. Я почувствовала, как собака тяжело дышит у моих ног. Я потянулась, чтобы погладить ее. Она лизнула мою руку своим теплым бархатным языком. Пыхтение нарастало, с окончательным нарастающим воркованием и трелями ласточки на карнизе. Я прикрыла лицо от ее бьющихся крыльев, когда она взлетела.
Из темноты поднялась фигура человека. Послышался металлический лязг поспешно застегивающейся пряжки ремня, затем фигура исчезла, быстро скользнув в темноту корабельной палубы. Мягкое дрожащее дыхание чего-то живого слышалось в тени, шелест одежды. Я выползла из-за угла, руками нащупывая в черноте собаку или ласточку, а вместо этого нащупала мягкий, тонкий хлопковый подол юбки. Я тебя поймаю, вздохнула я.
Теплое живое существо вздрогнуло от испуга, ахнуло не так, как собака или ласточка, и я вцепилась во что-то длинное и тонкое, теплое и нежное, как жареный гусь. Я вонзила в него зубы.
Что-то вцепилось в меня, яростно дернуло меня за руки. Соленый теплый бульон вылился наружу. Я пила, пила и пила. Ласточка хлопала и хлопала крыльями, пытаясь улететь. Она впивалась когтями в мою кожу. Она булькала, всхлипывала и издавала сдавленные крики, извиваясь и трепеща подо мной. Теплая влага стекала по моему подбородку, по шее. Я пила, делая такие большие глотки, что забывала дышать. Трепет ласточкиных крыльев сменился слабым вздрагиванием. Когти ослабли на моих запястьях. Тело безвольно и податливо лежало в моих руках. Стремительная река крови превратилась в струйку. Я жадно сосала, но крови почти не было. Я сосала и сосала, пытаясь вытянуть мозг из костей.
Мой разум медленно, смутно осознавал твердую, маленькую форму пуговиц под моими пальцами, шов, бегущий под ладонью. Ласточка была одета. Ласточка была слишком большой, чтобы быть ласточкой, и слишком маленькой, чтобы быть звездой. У нее была влажная кожа и длинные, мягкие, распущенные волосы. Я различила у себя перед глазами складку ткани, затем массу спутанных кудрей. Я в панике посмотрела вниз и увидела гладкую щеку у себя на коленях. Повернула ее к себе и увидела глаза, нос, рот, лицо девушки, красивой девушки лет шестнадцати, самое большее семнадцати. Ее лицо было в крови, как будто ее погрузили в нее. К щекам и шее прилипли темно-красные завитки волос.
Ко мне начало возвращаться сознание. Где ласточка? Где собака? Звезда? Где я? Как я сюда попала? Как это произошло? Кровь была повсюду. Палуба была в лужах крови. Кровью был забрызган борт спасательной шлюпки. Я выглядела так, будто купалась в крови. Я приложила руки к лицу девушки, обхватила ими ее горло, нащупывая тихое биение жизни. Она была холодна и неподвижна. Я высосала ее досуха, так что она посинела. Я подхватила ее на руки и сжала крепко, так крепко, как только могла, словно хотела вернуть жизнь в это обмякшее тело. Я рыдала в ее темные мокрые волосы. Говорила ей, что сожалею. Я шептала это в ее неслышащее ухо снова и снова.
Я швырнула ее за борт, помня слова женщины, сказанные давным-давно на том другом корабле. «В море нельзя хоронить». Но что еще оставалось делать? Море будет к ней добрее, чем я. Я нашла швабру, висевшую на стене, и под слабым дождем сделала все, что могла, чтобы вытереть кровь, а затем выбросила швабру. Свою окровавленную рубашку я сняла и вручную постирала в грязной дождевой воде, скопившейся в одной из спасательных шлюпок. Она была в крови с самого начала, и многие пассажиры на корабле носили подобные напоминания о зверствах, от которых им удалось бежать.
Наконец, дрожа и придерживая мокрую одежду, я побежала сквозь тьму обратно в свою каюту. Самое худшее и отвратительное заключалось в том, что меня вырвало. Я переела. Выпила слишком много и слишком быстро, так много, что это убило ее, а потом меня вырвало половиной выпитого. Я извергла из себя достаточно крови, чтобы она могла выжить.
Спустя пару дней я рискнула выйти из своей каюты, чтобы провести несколько минут на солнце. Я стояла у перил, смотрела на море с белыми барашками на волнах и, сама того не желая, прикидывала расстояние до того места, где выкинула тело за борт. Корабль шел так быстро. Она, несомненно, была уже за сотни миль отсюда. Я чувствовала ее полное одиночество там.
