– Хотите знать? Дело вот в чем: я нехорошая женщина. Я плохая женщина. Я проклята, постарайтесь это понять и не умоляйте меня начать с вами новую жизнь.
Он грустно и устало рассмеялся.
– Вы не плохая женщина. Вы не плохая женщина. – Он попытался коснуться моих волос, но я отвернулась.
– Вы ничего обо мне не знаете, – резко бросила я.
Его удивили и задели мои слова.
– Я сделала то, о чем вы просили, – сказала я холодно. – А теперь посмотрим, сдержите ли вы свое обещание смириться с этим.
Не знаю, сдержал ли он свое обещание. Я оставила Йозефа, Британский квартал и счет домовладелице, по которому мне было нечем платить, и переехала в полуразрушенный пансион в глубине Арабского квартала, где улицы тянулись тонкими лентами мимо лабиринта зданий, стоявших так тесно, что солнечному свету было не рассеять мрак между ними.
В этом здании пыль скапливалась по углам, образуя миниатюрные песчаные дюны. Чтобы попасть в свою комнату на втором этаже, мне приходилось перепрыгивать через дыру. На лестнице жила кошка с крошечными котятами, оставлявшими темный, сухой помет на ступеньках. Почему-то меня это успокаивало. Мне нравился прохладный полумрак извивающихся улиц, забитых прилавками, мокрая одежда, висящая на веревках, как тряпочные знамена, лес разноцветных фонарей причудливых очертаний, фанусов, которые каждый вечер зажигали их продавцы. Больше всего мне нравилось, что можно было не бояться встречи с Йозефом в коридоре, в уборной или на улице.
Я рисовала каждый день, пытаясь сосредоточиться на том, что было перед моими глазами, и отвлечься от своих мыслей. Я поднималась по узкой спиральной лестнице башни, ведущей на веранду мечети Аль-Каид Ибрагим, покрыв голову и обернув ноги холщовыми мешками, как того требуют от неверных, чтобы нарисовать полумесяц пляжа, пересекающий его мост Стэнли на севере и руины древнеримского амфитеатра на юге. Законченные картины я относила в центр города, где туристы гуляли по берегу моря, и раскладывала их на тротуаре на продажу, а сама делала наброски в альбоме для рисования. В арабском квартале жилье стоило очень дешево, а европейские туристы привыкли тратить столько же, сколько в Европе, и я легко зарабатывала себе на жизнь.
Я стала часто видеть то тут, то там маленькую девочку в ярко-красном хиджабе, чей портрет нарисовала на улице Фуад. Она подбегала ко мне с криком «фаннан!» –
Это могло бы вызвать у меня раздражение, но девчушка – ее звали Халла – вела себя спокойно и была так искренне увлечена моей работой. У нее были красивые умные глаза травянисто-зеленого цвета и светлая широкая улыбка, напоминавшая белые паруса рыбацких лодок, и это, казалось, было ее естественным выражением лица в состоянии покоя. Я бы не смогла накричать на нее, даже если бы захотела.
Однажды она последовала за мной к занесенному песками Серапеуму и, пока я рисовала на холсте, начала рисовать палкой на земле то же самое, колонну Помпея – высокая, отдельно стоящая колонна вышла у нее очень похоже. Я старалась не обращать на нее внимания. Никаких учеников, никаких детей, – но, конечно, не смогла.
В раздражении, не улыбнувшись и не бросив на нее ни малейшего ободряющего взгляда, я протянула ей маленький холст на доске и жестяную коробку с пастелью. Я почувствовала, как расплылось в улыбке и загорелось радостью ее лицо, обжигая мне щеку, хотя специально не оборачивалась к ней. Я указала на вид перед нами, и мы обе приступили к работе.
На следующее утро, когда я вышла из гостиницы, девочка уже ждала меня. Она соскочила с груды мешков с рисом на другой стороне улицы и пошла в ногу со мной к коптскому собору Святого Марка. Когда мы пришли и устроились на месте, я протянула ей дощечку и пастель, но она не взяла их, дружелюбно улыбаясь и разглядывая кисти и масляные краски, разложенные передо мной. Она сказала что-то, чего я не поняла, и указала на мой мольберт, затем снова улыбнулась. Халла улыбалась кротко, не пытаясь ничего добиться своей улыбкой, она не привыкла как-то ее использовать, а просто хотела рисовать.
Итак, мы поменялись местами, и поскольку писать маслом сложнее, чем рисовать пастелью, ее картина через несколько часов представляла собой беспорядочное смешение красок. Она посмотрела через мое плечо на рисунок на моей дощечке и одобрительно захлопала, затем посмотрела на свою композицию, рассмеялась и опустила голову, недовольная результатом.
Я попыталась подобрать несколько кратких ободряющих слов на арабском языке. «Хорошо» и «это сложно».
