Она широко улыбнулась – маленькая художница, начисто лишенная самолюбия. Я поймала себя на том, что мои губы невольно складываются в сочувственную улыбку, и одернула себя. Я не буду ее учить. Я не буду ничего о ней
На обратном пути в арабский квартал Халла сказала что-то торговке, и та дала ей бесплатно два финика, и мне пришло в голову, что ребенок все это время не ел, а прошло пять, а то и шесть часов. Я купила ей тарелку кошари, необычно пахнущей уличной еды из риса, чечевицы, макарон и жареного лука, залитых томатным бульоном. Девочка съела большую миску целиком, улыбаясь с таким удовольствием, будто это был необыкновенно роскошный пир. Я впервые задумалась о том, где она живет и как.
И вот наступает последний школьный день перед зимними каникулами, сегодня мы устраиваем праздничный вечер и концерт. Едва ступив на порог, дети впадают в радостное возбуждение. На щеках Аннабель размазан какой-то блестящий гель, ее замысловатая прическа усыпана еще большим количеством блесток. Одри принесла из дома красную помаду и с восторгом сообщает мне, что мать разрешила ей накрасить губы во время выступления.
Все они без исключения передвигаются скачками, прыжками или бегом – спокойно не ходит никто. Они не могут говорить, не задыхаясь. Они поют, носятся и кружатся по классу. Даже Лео, обычно самый сдержанный из малышей, дурачится вовсю. Он болтает всякую чушь, не в силах сдерживать переполняющую его радость, и периодически до меня сквозь общий шум доносится его хриплый, но заразительный смех, чаще всего за ним следует непродолжительный приступ кашля. Кажется, у него обострение его обычных проблем с легкими, но это никак не влияет на его настроение. Хотела бы я так же радоваться жизни!
Больше сильных снегопадов не было, но снег не таял. На холоде толстый белый наряд, укутавший землю, ничуть не стал тоньше. Не знаю, к счастью это или к несчастью. О сарае Эмерсонов нечего было и думать, но подозреваю, что, если бы не снег, у меня, вероятно, возникло бы искушение пойти туда еще раз, – и схлопотать заряд из дробовика Генри Эмерсона за свою глупость.
Я чувствую себя ужасно. Голова раскалывается, свет слишком яркий, руки постоянно трясутся. Иногда я не могу больше все это терпеть и мне хочется кричать. Я чувствую, что схожу с ума. Когда на меня накатывает странное помутнение рассудка, полузабытье, я вдруг выхватываю какое-то движение, улавливаю запах ребенка и вздрагиваю, напрягаясь, как тогда при трепете крыльев моей бедной Моны в боковом зрении. Я как лев в зоопарке: мускулистый, клыкастый, хищный охотник вынужден лениво и смирно лежать в своем вольере за стеклянным ограждением, а по другую сторону толпятся толстые, мясистые младенцы и малыши, кривляются, размазывают жирные отпечатки пальцев на стекле и корчат рожи. Между мной и детьми – хрупкое ограждение, оно держится за счет моего самообладания, но оно трескается. Поэтому – так лучше для них – я рада, что впереди у нас две недели каникул. Я же не чувствую ничего, кроме отчаяния.
Марни приходит рано, чтобы приготовить апельсиновые булочки с клюквой и корицей на утро и тщательно покрыть глазурью три рождественских шоколадных полена, чтобы угостить родителей и детей после рождественского представления. Она приготовит и что-нибудь для меня, чтобы перекусить, когда будет время, чего я, конечно, не сделаю.
Милая Марни постоянно по-матерински переживает из-за того, что я не замужем и слишком худая, последнее, как ей кажется, она может исправить, выпекая для меня пышные пироги и запеканки. Рины сегодня нет. Она рано уехала в Бостон, надеясь успеть к рождению племянницы.
Все утро мы с детьми репетируем. Они выстраиваются по краям сцены в нужном порядке, выходят на сцену, занимают там свои места, кланяются и уходят со сцены. Мы повторяем танцы и песни. Девочки отчаянно пытаются надеть костюмы, и мне приходится прятать от них расшитые блестками пачки во все более и более недоступные места.
– Ma petite, – упрекаю я Аннабель в какой-то момент. Она только и твердит о костюме снежинки и синих блестящих туфлях для сольного выступления. – А если ты уронишь булочку с корицей на подол своего белого платья и не сможешь надеть его на представление?
– Я не уроню, – ноет она.
– Конечно, не уронишь, потому что не наденешь его раньше времени.
Она нехотя соглашается, двумя пальцами цепляясь за ткань. Я забираю платье в свою комнату и прячу в шкафу.
После репетиций мы едим булочки с корицей, после булочек читаем вслух на ковре перед камином «Щелкунчика» Гофмана, а после чтения идем спать.
