Я подношу палец ко рту и шепчу: «Mes enfants! C’est la musique» [81], и тут по коридору подходит тетя Одри, Саманта Маккормик, в штатском. Она вежливо, но не слишком вежливо, кивает мне – меня ее появление застает врасплох, и я понятия не имею, какое выражение на моем лице, и могу только надеяться, что это не выражение крайнего ужаса, – и машет своей племяннице, которая машет ей в ответ, а затем проскальзывает мимо нас в концертный зал, занимая место среди зрителей.
– Suivez-moi! Silencieux! [82] – говорю я, приходя в себя, и мы с детьми идем в зал.
Когда мы входим, раздаются безумно громкие щелчки и сверкают вспышки родительских фотокамер. Дети вытягивают шеи, сверкают щербатыми улыбками родителям и машут руками. Кэтрин сидит в первом ряду и машет Лео, который начинает было махать ей в ответ, но приступ кашля заставляет его прикрыть рот рукой. Тетя Одри стоит в конце зала, болтает с мамой Одри. Ее ноги широко расставлены в стороны, а руки скрещены на груди. Даже на детском концерте и в обычной одежде нельзя не узнать в ней сотрудника полиции. Все в ее облике говорит об этом. Я занимаю свое место, присаживаясь на корточки прямо перед сценой, где могу давать указания детям.
Мы начинаем с вальса цветов: на сцену выходят Софи, Одри и Рамона в тюлевых платьицах, все в сверкающих блестках, они прыгают, кружатся и поднимаются на цыпочки, публика восторженно охает, а вспышки фотокамер, не переставая, сверкают, как молнии. Затем свой сольный танец исполняет Аннабель. Родители смеются и фотографируют, машут и посылают воздушные поцелуи. Рядом с ними на пустых стульях или на полу лежат букеты, завёрнутые в мятый целлофан.
Мальчики под бурные аплодисменты исполняют танец леденцов, потом все дети выходят на китайский танец, затем Октавио, перед которым я держу микрофон, благодарит родителей за то, что они пришли, и сообщает, что чай и пирожные ждут внизу.
Складные стулья царапают по полу, дети, гордые и возбужденные, бегут к родителям. Возгласы восхищения и восторженные крики раздаются отовсюду. Матери и отцы обнимают и целуют усыпанные блестками щечки своих чад.
Радостные и утомленные, все выходят из комнаты. Кэтрин и другие родители фотографируют выстроившихся в ряд мальчишек в костюмах леденцов. Я задерживаюсь, помогая мистеру Кастро выключить свет и звуковое оборудование и собрать вещи. Я не знаю, как Лео отреагирует на новость о том, что он останется здесь на каникулы, и предпочитаю, чтобы Кэтрин обсудила это с ним наедине.
Позже я вижу их в столовой. Лео сидит за столом и ест свой кусок рождественского полена. Кэтрин стоит позади него, ничего не ест и с бледной улыбкой слушает разговор между матерью Софи и матерью Аннабель. Тети Одри нигде не видно. Я подхожу к стулу Лео и приглаживаю его растрепанные волосы. Он смотрит на меня с набитым тортом ртом, улыбается и продолжает есть.
Через минуту Кэтрин наклоняется ко мне и шепчет:
– Мне скоро уходить. Туда ехать около часа, и я хотела бы быть там к шести. У меня в машине сумка Лео и подарки на рождество. Куда их лучше отнести?
Мне совсем не хочется, чтобы кто-то заметил, что вещи Лео заносят в дом. Это не школа-интернат, и я не горю желанием внушать подобные идеи другим родителям.
– Вы останетесь с Лео, а я принесу сумки и отнесу их наверх, в его комнату.
– О нет, пожалуйста, – просит Кэтрин. – У вас гости. Давайте я это сделаю.
Полагаю, мы обе отчаянно хотим воспользоваться предлогом, чтобы выйти.
– Я знаю, куда идти, – говорю я. – Так будет проще.
Она выуживает ключи из сумочки.
– Сумка с вещами в багажнике, а подарки на заднем сиденье. Вы уверены, что одна все унесете? Я могу помочь.
– Уверена.
Я выхожу на улицу, чувствуя облегчение от холода после духоты теплой столовой и, когда снег падает на мою разгоряченную кожу, испытываю минутный порыв бежать куда глаза глядят. Как хочется убежать через лес прочь отсюда. Хотя мир стал меньше. Не так много мест, где можно скрыться и найти покой и уединение. Я думаю о яме. Мне хочется подбежать к ней, броситься в нее, уютно укрыться под одеялом травы. Обрести навеки мир и покой. Как я узнаю, что время пришло?
Я плотнее закутываюсь в свитер и открываю багажник. Внутри большая дорожная сумка. Проверяя, что это вещи Лео, а не Кэтрин, я слегка расстегиваю ее и вижу знакомую сине-желтую полосатую пижаму.
Сзади открывается входная дверь. Я оглядываюсь, и у меня сжимается живот: по ступеням крыльца спускается тетя Одри. Кладу сумку в багажник и делаю вид, что что-то ищу. У меня нет ни малейшего желания объяснять ей, что один из моих учеников остается у меня. И нет ни малейшего желания вообще разговаривать с ней. Я очень надеюсь, что она уезжает.
Она достает из внутреннего кармана пальто пачку сигарет и зажигалку и закуривает.
– Знаю-знаю, – обращается она ко мне, хотя я даже не взглянула на нее. – Но у меня уходит всего пачка в неделю, не так уж много, могло быть и хуже.
– В наше время жить слишком безопасно, – отвечаю я с улыбкой, пытаясь быть любезной. – Все как минимум должны курить и не использовать ремни безопасности.
