В смущении я потупила взгляд, а затем украдкой посмотрела на Вано – мне было любопытно, как он отреагирует на это, – но он только задумчиво смотрел на брата.
– Он не видел меня. Я уверена.
– Как он выглядел? – спросил Вано. – Что он делал?
– Крупный мужчина. Без волос на голове, но с большой бородой, завязанной в узел. Он кого-то выслеживал, внимательно изучая землю.
– Твоя дурная слава сходит на нет, Пироска, – сказал Вано с мягкой улыбкой. – Ты слишком хорошо себя ведешь. Надо тебе как настоящей ведьме наслать порчу на посевы или мор на скот, и тогда нас снова оставят в покое.
Пироска улыбнулась Вано, затем Эру, который пребывал в мрачных раздумьях, и протянула ему чашку своего варева.
– Ты встревожен, Эру?
– Нет, – сказал он без улыбки. – Когда имеешь дело с опасными животными – а эти невежды из деревни еще хуже диких зверей, – нет смысла тревожиться, нужен план действий. – Он сделал глоток из чашки, которую протянула ему Пироска, поморщился от горечи, а затем кивнул ей в знак одобрения. – Давайте будем поосторожнее, хорошо?
Пироска забрала у него чашку и ласково погладила по руке.
– Конечно, – ответила я. – Мы будем осторожны.
– Да, брат, – отозвался сидевший рядом со мной Вано.
В следующий раз незнакомца заметила Пироска, еще ближе к нашему жилищу.
– Если в следующий раз он попадется мне, на этом все и кончится, – сказал Эру, когда мы обсуждали это. – Аня, ты тоже вполне способна разобраться с этой проблемой.
– Убив его? – спросила я.
– Конечно, – сказал он, не поднимая глаз, – как волка, который подкрадывается к нашему загону для скота.
– Но… он не сделал нам ничего плохого.
– Уверяю тебя, только потому, что еще не представилось такой возможности.
Я не стала с ним спорить, но на следующий день, когда мы с Вано собирали бруснику с куста, я сказала, что вряд ли смогу сделать то, чего хочет Эру.
– Аня милосердная, – сказал Вано с улыбкой, ловко перебирая веточки гибкими пальцами. – Милосердие – самое редкое и ценное сокровище этого мира. Если ты так решила, я с тобой.
Что-то привлекло его внимание. Он прищурился, наклонил голову и вытащил прячущегося под листиком жука.
– Но… – произнес он и поднял насекомое, перебирающее кривыми лапками в воздухе, на солнечный свет, его переливчатая броня заблестела зеленым и черным цветом, – сомневаюсь, будет ли в этом хоть какой-то смысл.
Он изучал жука, как старинное произведение искусства. Я тоже смотрела, пытаясь понять, что он хочет сказать.
– Посмотри на узор на спинке. Треугольник внизу, ромб наверху, а вот эти линии похожи на рога.
– Да, – сказала я в недоумении.
– Как двигаются его лапки: вперед, назад. – Он посадил жука на ветку, где тот застыл в неподвижности. – Я вижу его повсюду.
– Того человека? – спросила я. – Ты тоже его видел?
– Нет, – он покачал головой. – Бога безвременья. Чернобога. Это его символы. Ты не узнала их? Они являются мне десятки раз в день. Он приближается. Я чувствую это.
– Что это значит? Что будет, когда он придет?
– Неизвестно, что именно произойдет, – ответил Вано, задумчиво глядя на жука, который снова медленно и осторожно пополз по ветке. – Это значит, – едва слышно прошептал он, – что-то закончится.
Через два часа в классе уже полно людей и царит оживленный гомон. Дети с лицами, разрисованными как черепа в традициях Диа де лос муэртос, с бархатцами, вплетенными в волосы или приколотыми к рубашкам, увлеченно рассказывают родителям о празднике и показывают все, что здесь находится. Офренда имеет огромный успех. Пораженные родители смотрят на нее, раскрыв рот, кто-то даже пускает слезу, растрогавшись.
В театральной игровой зоне Софи, набросив на мать и сестру накидки, играет в парикмахера и притворяется, что стрижет их. Снайдеры-старшие расхаживают по нашей художественной галерее в вестибюле и восторженно охают и ахают над рисунками детей.
Я бесцельно перехожу из зала в зал, делая вид, что хочу обойти всех родителей, но на самом деле всеми силами стараюсь этого избежать. Царапина на лице сразу начала заживать, но все равно выглядела ужасно. Я могла бы ничего с нею не делать, и за вечер она бы постепенно срослась и затянулась у всех на виду, но решила, что будет лучше наложить на лицо огромную повязку.
Следовало еще придумать объяснение того, как я поранилась, что было совсем не просто. Родители пришли бы в ужас, узнав, что в этом виновато животное, живущее в школе. К концу праздника мне уже вручили бы петицию за подписью всех взрослых без исключения о полном запрете кошек в здании. Поэтому я состряпала жалкую историю о том, как в шкафу сломалась проволочная вешалка.
Я сумбурно пересказываю ее родителям Аннабель, и они смотрят на меня с таким участием, что мне хочется провалиться прямо на этот месте.
– Давайте я взгляну на ваш порез, – говорит отец Аннабель. – Восемь лет я служил на флоте фельдшером.
