Сегодня я начинаю новую картину, еще одну из уже существующей серии. Я хочу нарисовать могилу моего отца, маленькое простое надгробие размером с каменную плитку мостовой, которое он вырезал и отполировал до блеска, собрав последние остатки своей земной силы, и я тоже вложила в его создание свои последние, как мне тогда казалось, слабеющие силы. Я была так уверена, что вот-вот умру. Я была готова к смерти. Даже в том юном возрасте я знала, чего можно ожидать от мира (неужели мне слишком повезло? правильно все поняла с первой попытки?), и была рада покинуть его.
У меня есть фотографии других могил, я могу смотреть на них, но эту мне приходится рисовать по памяти. Картина дается мне с неимоверным трудом. Не знаю, действительно ли со мной что-то не так или я странно себя чувствую, потому что придаю слишком большое значение этой теме и слишком к ней неравнодушна. Портреты самых дорогих сердцу и любимых людей всегда писать сложнее всего. Им неизбежно не хватает некоторого je ne sais quoi [46], которое кажется насущно необходимым.
После многих попыток я в расстройстве отхожу от картины. Я голодна. Мне страшно и одиноко. Все эти чувства одинаково невыносимы и приковывают меня к моему телу, к реальности моей жизни, к физическому пространству вокруг меня, не позволяют мне уйти в другую реальность и полностью отдаться работе.
За окнами оранжереи смеркается. Солнце растекается последними красками по прозрачным мазкам облаков над линией деревьев. Пластинка Дворжака давно доиграла и теперь ритмично шуршит, как будто я ребенок, которого необходимо уложить спать. Я и чувствую себя ребенком – подавленным, расстроенным и встревоженным. Хочется работать не останавливаясь, пока не вернутся дети и дом снова не наполнится жизнью, но я не в состоянии. Работа не идет. Сплошное разочарование, но в любом случае этот слой влажного пигмента должен высохнуть, прежде чем на нем можно будет двигаться дальше.
Я собираю грязные, испачканные краской тряпки. Долго мою кисти, медленно втирая очиститель в щетину. Смываю. Снова втираю и снова промываю. Занимаюсь этим очень долго, потому что не знаю, что делать потом. Как я ни стараюсь, но кисти заканчиваются, и делать больше нечего.
Иду в библиотеку, развожу огонь, сажусь в старое кресло, снимаю с полки «Братьев Карамазовых» и пытаюсь заставить свои глаза и разум прислушаться к словам на пожелтевших страницах, но бесполезно. Меня слишком отвлекают страх и голод. Я слишком внимательно прислушиваюсь, даже не желая этого, жду, не раздастся ли внезапно ужасное злосчастное
Если все это чепуха, а я отчаянно хочу в это верить, как мне прекратить об этом думать? Как избавиться от этой глупости, если она уже отравила мой ум?
Но тогда… если это правда…
Чернобог, бог безвременья, бог конца, – чего он может желать сейчас, после стольких лет? Как требовательный черт, он приходит за моим случайно обещанным ему первенцем и за вторым, и за третьим. Я с Чернобогом никаких сделок не заключала, а он все равно приходит, зачем? Как избавиться от преследующего тебя бога? Куда бежать? Где спрятаться?
С растущим волнением я понимаю, что не могу оставаться здесь, в этом доме, стены которого медленно смыкаются вокруг меня. Он похож на тюрьму, но не безличную тюрьму, а тюрьму, обладающую зловещей личностью. Один только дом видит меня, знает меня, но он знает меня, как волк знал Красную Шапочку, как упрямую, вздорную добычу, от которой у него пучит живот. Мне необходимо выбраться отсюда, иначе я сойду с ума, но куда мне идти?
До Нью-Йорка полтора часа езды. Солнце садится по пути, и воды Ист-Ривер становятся черным зеркалом, в котором отражается ярко освещенный Манхэттен. Час пик. Габаритные огни автомобилей, ползущих по шоссе, образуют длинную красную змею, чье членистое тело пребывает в бесконечном движении. Начинает накрапывать мелкий дождик, пачкая лобовое стекло, и красная змея расплывается.
Я знаю, почему вышла из дома, завела машину и сорвалась с места, как будто кто-то преследовал меня: потому что не могла оставаться там одна, ожидая момента, когда можно будет утонуть в напряжении между тишиной и звуками. Но я не знаю, зачем отправилась сюда. Возможно, просто чтобы увидеть эту красную змею, или черное зеркало реки, или сияющий город, как будто тонущий в ней, как безвкусная неоновая Атлантида. Водители сигналят, звук похож на музыку из авангардного фильма. Я вижу, как их лица движутся за стеклом. Они кричат. Они злятся. Все это так интересно.
Я чувствую себя туристом и поэтому воспринимаю все образы, звуки и запахи без подтекста. Какое значение для меня имеет интенсивность движения транспорта? У меня нет встреч, нет остывающей еды, нет дома нянь, получающих почасовую оплату. Здесь, стоя в пробке, я нашла все, что искала: сокрушающую все на своем пути безликую массу людей, гудящие и газующие машины, визжащие шины – множество, в котором легко раствориться моей индивидуальности.
