Я смотрю на часы и отвертку, лежащие передо мной на кухонном столе. Теперь по циферблату часов проходит длинная трещина, которой не было бы, если бы я была очень занята.
– Вы хотите, чтобы я посидела с Лео, пока вы будете на приеме?
– Я понимаю, что шансы невелики, просто решила спросить… К тому же Лео тоже был бы рад вас увидеть.
Это странная просьба, и я прекрасно понимаю, что это выходит за рамки приличий. Я учительница, а не соседская няня. Следует отказаться, и все же я подпрыгиваю от нетерпения, чтобы согласиться. Перспектива сбежать из этого дома и провести день с Лео, а не в одиночестве вселяет в меня такую же надежду, как появление корабля на горизонте, в потерпевшего кораблекрушение.
– Да, я смогу вам помочь.
Кэтрин вздыхает с облегчением.
– О, как я вам благодарна. А как обрадуется Лео! Он любит вас больше всех на свете. Мы вам обязательно заплатим.
– Даже не думайте. Я и сама рада. Когда мне приехать?
Шаги Пауля, устало пробиравшегося через темный лес, не испугали меня. Я узнала их издалека. Он вышел к свету костра, с тяжелыми узлами в руках и новой парой снегоступов за спиной.
– Ах, как вкусно пахнет, – воскликнул он. Я развела костер и поджарила для него мясо. – Я очень проголодался.
– Тебя долго не было, – сказала я.
– Ты волновалась? Извини, – он начал раскладывать и разбирать вещи. – Пришлось задержаться, чтобы продать картины. Но у меня все получилось как нельзя лучше. Одной твоей картины с березой хватило бы на то, чтобы купить снегоступы. Надеюсь, ты будешь рада этой обновке.
Он обошел костер и протянул купленные для меня вещи.
– Шерстяной свитер. Вот, надевай его прямо сейчас.
Он наклонился ко мне, держа в руках шерстяную одежду, и тогда в свете костра разглядел кровавую рану на моей руке и разорванную рубашку.
Он испугался, побросал вещи на землю и опустился передо мной на колени, взяв мое лицо в свои руки.
– Что с тобой случилось? – встревоженно закричал он. – Что случилось?
Я повернулась и посмотрела в темноту позади меня. Он проследил за моим взглядом и, увидев выпотрошенную и ободранную пятифутовую рысь, лежавшую на траве, содрогнулся, а затем в ужасе посмотрел на меня.
– Это животное напало на тебя?
Я кивнула.
Он взял мою голову в свои руки и повернул мое лицо к свету костра, осматривая раны.
– Все? Ты больше нигде не ранена?
Я показала ему кровавую прореху сбоку на рубашке и глубокую вмятину под ней.
– Бедняжка! – восклицал он снова и снова.
– Со мной все хорошо, – сказала я, – ничего страшного не случилось. Могло быть и хуже, а раны скоро заживут.
– Нет, нет. Это ужасно. Я не должен был оставлять тебя одну.
Я взглянула на него, слегка улыбнувшись, и он снова повернулся к рыси. Ее глаза остекленели, рот застыл в убийственном оскале, но череп был проломлен ударом топора, а на огне шипел кусок ее мяса, наполняя воздух ароматом. Он хлопнул ладонями по бедрам и рассмеялся.
– Что я говорю? Это мне надо молиться, чтобы ты оказалась рядом, если когда-нибудь на меня нападет такое существо.
Мы надели теплые вещи, купленные Паулем, поверх тех вещей, которые у нас уже были. Потом Пауль съел свой обед из дикой кошки, а я выскоблила шкуру животного, которая могла нам пригодиться.
Пауль сидел тихо, и когда он не знал, что я смотрю на него, на его лице появлялось мрачное и озабоченное выражение. Он волновался из-за нападения животного или мы заработали недостаточно денег на наших картинах?
– Что с тобой? – спросила я.
Он посмотрел на меня, но ничего не ответил.
– Тебя что-то тревожит, – сказала я.
– Ничего, – сказал он и бросил в огонь маленькую сосновую шишку. – Просто. Людская злоба.
– Злоба? Что ты имеешь в виду?
Он глубоко вздохнул.
– Я еврей. Понимаешь, что это значит?
– Еврей?
– Сын Авраама. Израильтянин.
– Ах да. Да.
– Как оказывается, евреем быть ужасно.
– Почему? – поинтересовалась я, хотя при его словах у меня возникли смутные воспоминания из детства в моем родном городе о дурной славе, которой почему-то пользовались евреи, но ничего конкретного на ум не приходило.
Он покачал головой и нахмурился.
– Не знаю.
– Что-то произошло? Кто-то…
Он кивнул.
– Когда я продавал наши картины, ко мне подошли какие-то мужчины. Они посмотрели на меня и спросили, как меня зовут. Я сказал. Они спросили, еврей ли я. Я ответил, что да, и они сказали мне собирать вещи. Они сказали, что в их городе никому не нужны еврейские картины.
– Что ты сделал?
Он пожал плечами.
– Я собрал вещи. Не все ли равно. Я уже успел продать почти все наши картины. Значит, кому-то еврейские картины нужны?
– Это ужасно. Почему они это сделали?
