Бог безвременья полностью

Как смеет день быть таким чудесным? Разве не бестактно со стороны природы невинно настаивать на том, что мир прекрасен, когда мы с Лео говорим о его мертвом брате? Мир не прекрасен. И в нем нет никакой невинности. Это бесконечно крутящийся водоворот боли, где самые беззащитные страдают больше всех. Как это мерзко. Меня охватывает знакомое чувство отвращения. Я так здесь устала, я не хочу больше здесь жить.

– Можно тебя обнять, Лео? – спрашиваю я.

Лео кивает, и я обнимаю его, касаясь подбородком его головы. Он прижимается ко мне, продолжая жевать кусочек бутерброда, и издает глубокий довольный вздох.

– Я люблю тебя, – говорит он, склонив голову мне на плечо. Его слова застают меня врасплох, наполняя смешанными чувствами – счастьем, печалью, тревогой, – не знаю, чем именно.

– Ты такой милый, Лео, – говорю я, приглаживая пальцами выбившуюся прядь его волос. – Я… я тоже тебя люблю.

А потом на меня снова наваливается тот ужас, то же странное отчаяние, что и тогда, когда я держала на руках младшую сестренку Октавио, – какой-то глубокий, неописуемый страх.

Мы возвращаемся домой к Лео в первых синих отблесках заката. Соседская собака снова бросается к забору и заходится в неистовом лае. Это пугает Лео, и он прижимается ко мне. Бежевый «сааб» Кэтрин стоит у подъезда, а серебристой машины Дэйва нет. Свет не горит. Я стучу и, не дождавшись ответа, отпираю дверь запасным ключом. За раздвижными стеклянными дверями высокие тонкие березы на заднем дворе призрачно мерцают в угасающих сумерках.

Сумочка и ключи Кэтрин лежат на кухонном столе, но где она сама?

Я не знаю, что делать. Иду с Лео в его комнату, чтобы он показал мне рисунки. В его комнате тоже немного мебели. Кровать застелена бельем с динозаврами, хотя я никогда не слышала, чтобы Лео проявлял хоть малейший интерес к динозаврам, небольшой книжный шкаф с четырьмя или пятью книгами и низкий столик у окна, на котором разложены художественные принадлежности Лео. В углу стоят друг на дружке картонные коробки.

– Лео, сколько вы живете в этом доме?

– Не знаю, – отвечает он, отодвигая карандаши и раскраски в сторону. – Я думаю, где-то девяносто девять дней.

Я смеюсь.

– Хм, давай попробуем еще раз. Вы переехали в этот дом осенью, когда листья меняли цвет, или летом, когда было жарко, или весной?

– Думаю, это было летом.

Он вытаскивает отдельные страницы из большого альбома для рисования и раскладывает их на столе.

– Один, два, три, четыре, пять, – считает он их, тыча пальцем в каждый рисунок, – шесть, семь. Видите?

Я подхожу, сажусь на низкий стульчик рядом со столом, по очереди поднимаю каждый рисунок и внимательно разглядываю. На одном изображены деревья, которые видно через раздвижные двери в гостиной. Стволы покрыты шелушащейся чешуйчатой корой. На другом карандашном рисунке – его кровать. Очень детально прорисованы смятые складки постельного белья и тени между ними. Вот ботинок со свисающими по бокам шнурками; диффенбахия в горшке, с ее заостренными листьями, бледными в середине и темными по краям. Он рисовал обычные вещи, как я его и просила, но выглядят они необычно.

– Боже мой, Лео, – шепчу я, – боже мой.

Он стоит рядом со мной и, затаив дыхание, переводит взгляд с рисунков на мое лицо.

– Смотрите! – кричит он, вырывает листы у меня из рук, роется в них и вытаскивает рисунок грозди винограда с крошечными капельками влаги вытянутой формы, стекающими по бокам.

– Прямо как мы видели в музее-пузее!

Он смеется над собственной шуткой, возвращает мне рисунки и, дурачась, кружится на одном месте, поднимая и опуская руки, словно изображая доводящую до головокружения карусель.

– Ну, я думаю, ты получишь приз за самого глупенького художественного гения, которого когда-либо видел мир.

– Кто такой гений?

– Это тот, у кого есть необычайный дар к чему-то.

– Подарок? Как на день рождения?

– Нет, дар в том смысле, что у него что-то очень хорошо получается.

– Я? – спрашивает он, недоверчиво прикладывая руку к груди, и этот жест кажется мне комичным. – У меня?

– У тебя несомненный дар к рисованию и живописи. Гений ли ты? Время покажет, но может быть. Очень может быть.

Он широко открывает рот, изображая не то удивление, не то тревогу.

– Oui, mon pitre [61], но не зазнавайся, – предостерегаю я.

В ответ он делает сальто и прыгает на кровать.

Я на минутку оставляю Лео и на цыпочках иду по коридору в комнату Кэтрин. Дверь открыта, сквозь раздвижную стеклянную стену внутрь проникает темно-синий вечерний свет. Большая кровать завалена грудами скомканного белого постельного белья, из-под которых выглядывают пряди черных волос Кэтрин, разметавшиеся по подушке.

Я возвращаюсь к Лео, сажусь рядом с ним за его маленький столик, наблюдаю, как он рисует, и размышляю над ситуацией. Мне некуда спешить, возвращение в полную тишину моего дома меня совсем не привлекает, однако неловко находиться здесь, когда в соседней комнате спит Кэтрин.

Проходит час, может быть, больше, я смотрю на часы, думая, что нужно либо приготовить Лео ужин, либо разбудить Кэтрин, но тут раздается легкий стук в дверь.