Как только она упомянула о евреях, я подумала о Пауле, безжизненно смотрящем в огонь после того, как он и его «еврейские картины» выдворили из города. «Я еврей, – сказал он, – по-видимому, быть евреем – это преступление».
Я толком не знала, что делать со всем, что он мне рассказал, – да и сейчас не знала, – но теперь, по крайней мере, понимала, что это правда, и не только для него одного.
Я вспомнила детей, которые проехали мимо меня на машине в приют, некоторые из них едва доставали до окна, их большие пустые глаза – это были дети, о которых говорила Анаис, еврейские дети, которых ненавидели и преследовали за то, что они были евреями, как Пауль.
Я сделала глубокий вдох. Нельзя держать все это в себе.
– Да, – сказала я Анаис. – Да, возьмусь.
В тот же день я пошла в школу и стала учительницей двадцати учеников разного возраста. Дети из Шамони только что потеряли отцов и старших братьев, которых забрали в армию; еврейские дети – София и Яков, одиннадцати и девяти лет, и шестилетние близнецы Мишилина и Мендель – потеряли все. Они были молчаливы и настороженны.
Я не знала, что делать, и читала им книги, которые читала сама. Но я не могла делать это вечно. Когда я пришла к Анаис за советом, она сказала:
– Ты же что-то умеешь. Научи их этому.
Итак, следующий день я начала с урока рисования, который, к моему удивлению, привел детей в восторг, и после этого мы занимались то чтением книг, то рисованием. Затем я подумала, что немного знаю историю, совсем небольшую ее часть, зато достаточно хорошо, чтобы преподавать, и начала рассказывать об истории американской революции. Я рассказывала им о волнениях из-за Акта о постое и о Бостонском чаепитии, о телегах, нагруженных пушками, которые преодолевали сотни миль по зимней местности, чтобы вытеснить британцев из Дорчестера, о сформированном в короткий срок ополчении из хромых фермеров, квакерских пасторов и рабов, борющихся за свою свободу, а не только за свободу страны, как это ополчение сокрушило одну из величайших военных держав мира, вооружившись всего лишь сельскохозяйственными инструментами и ружьями, благодаря воинственному духу и убежденности.
Когда в город пришли новости о том, что немцы продвигаются все глубже во Францию, поскольку дети ждали известий от своих отцов и братьев, я поймала себя на том, что, рассказывая об истории, стараюсь говорить о том, что может вселить в них надежду.
– Самая большая армия, – сказала я им, – не всегда побеждает. Когда люди борются за то, во что верят, что считают правильным, что любят, они сражаются отчаяннее, до последнего. Это оказывается неожиданным для их врагов, они не готовы к такому отпору и вынуждены отступать. Британцы хотели выиграть войну и, по общему мнению, должны были победить, но победили в итоге революционеры. Победили, потому что не могли не победить.
Я боялась давать детям надежду, потому что знала правду: тьма часто побеждает и ужасные беды и горе часто выпадают на долю тех, кто менее всего их заслуживает. Их отцы и братья вполне могли погибнуть. Тем не менее я верила в то, что говорила: никто не сражается отчаяннее, чем те, кто сражается за то, что любит. Я надеялась, что им послужит хотя бы слабым утешением знание о том, что их отцы и братья упорно бьются за них и что эта борьба не напрасна.
Кажется, это помогло детям. Казалось, это вселило в них воинственный дух, веру в собственные силы бороться за то, что они любят, даже если они боролись только со своим собственным страхом.
Париж пал летом. К зиме немцы были в Лионе и Гренобле, и их батальоны неуклонно подступали к Шамони. Запасы ближайших городов вниз по склону были реквизированы немцами, и торговля прекратилась. У нас было только то, что удавалось вырастить или добыть на охоте. Я зарезала своих коз одну за другой, а мясо отдала монахиням, чтобы прокормить сирот. Когда последней козы не стало, я начала охотиться по ночам.
В одну из таких ночей я отошла от деревни дальше, чем обычно, и наткнулась на небольшой военный лагерь противника: около двух десятков палаток, раскинутых среди сосен, освещенных лунным светом.
Мерцал рыжий огонь полевой кухни, откуда-то доносился запах жареной свинины и лука (без сомнения, украденных из соседнего фермерского дома) и прерывистый ритм немецкой речи. Я спряталась за деревьями, осматривая лагерь, и тут метрах в десяти справа хрустнула ветка.
Вздрогнув, я повернулась и сквозь ветки встретилась со столь же испуганным взглядом солдата, только что отвернувшегося от дерева, на которое он мочился. Он застыл, не успев застегнуть брюки, и какое-то мгновение мы оба стояли как статуи, глядя друг на друга и раздумывая, что делать. Я оказалась не в самой выигрышной ситуации. С одним солдатом я бы легко справилась – у меня за поясом был нож, – но рядом был целый лагерь, и стоило ему крикнуть, как к нему на помощь сбежались бы остальные, и мне бы не поздоровилось.
Солдат двинулся ко мне.
– Эгей! – тихо окликнул он, глядя на меня и медленно приближаясь, словно я была птицей, к которой он собирался подкрасться и схватить, не дав ей улететь.
