Однако начали приходить повестки, и в Шамони словно похолодало. Никто больше не заявлял, что может или не может произойти во Франции или в других местах. На Лондон сыпались бомбы. Дания и Норвегия находились под немецкой оккупацией, а здоровые мужчины призывного возраста целовали на прощание матерей, жен и детей и уходили. Городок наполовину опустел, казалось, его населяют привидения.
И вот однажды вверх по центральной улице промчалась машина. Я выходила из кафе, оставив Анаис несколько картин, хотя их уже никто не покупал, когда машина с шумом проехала мимо меня. В ней сидели дети – один на пассажирском сиденье, трое сзади – и смотрели в окно машины с такой серьезностью, что я остановилась и задумалась, кто они такие.
Машина поехала дальше, свернув на дорогу, которая вела к моему дому, и я вскоре нагнала ее на стоянке перед приютом. Последний из детей исчез в здании, водитель с чемоданами шел сзади. Я подумала, как много детей одновременно приезжает в этот отдаленный приют в Шамони. Но продолжила свой путь и забыла об этом.
Несколько недель спустя я готовилась к долгому путешествию к обнаруженному мною водопаду. Стоял прекрасный летний день, ясный и теплый, и я широко распахнула окна, поспешно собирая инструменты. Я как раз переливала льняное масло из большой банки, стоявшей на полке, в маленькую бутылочку, которую было удобнее носить с собой, когда что-то мелькнуло у меня перед глазами. Я не обратила на это особого внимания, подумав, что ветром занесло в окно какое-то малюсенькое насекомое или пушинку одуванчика, но мимо пролетела еще одна такая же частичка, и откуда-то донесся запах дыма, быстрый и резкий, который почти сразу исчез. У меня перехватило дыхание, и я в страхе сжала бутылочку. Я посмотрела на одну из этих крохотных пылинок – теперь их много кружилось в окне – и задрожала. Льняное масло пролилось на стол, я поставила баночки и уронила голову на руки.
Я сказала себе, что должно быть какое-то объяснение. Прошли десятилетия с прошлого раза. Я перестала верить в существование Чернобога и свыклась с мыслью, что бог безвременья – не что иное, как самообман впечатлительной молодой женщины. Не было ни темной сущности, ни божественного грабителя, преследующего меня и требующего отдать все, что у меня есть.
Громкий стук в дверь так напугал меня, что я вскрикнула. Ко мне никогда не стучали, и я подошла к двери медленно, затаив дыхание.
Распахнув дверь, я выдохнула с облегчением.
Передо мной стояла Анаис.
– Анаис! Доброе утро, – я попыталась скрыть свое облегчение. – Заходи… заходи, пожалуйста.
У меня не было особого желания приглашать ее в дом. Дома не было ни кофе, чтобы угостить ее, ни хлеба с маслом, ни еды. У меня было своеобразное жилище, и мне было нечем развлекать гостей.
Такой потрясенной я не видела ее никогда. В другой раз Анаис непременно заметила бы мое странное выражение лица и отпустила бы свою шуточку, но сегодня утром она сама была на грани истерики.
– Я не могу. Мне нужно вернуться в кафе, но я подумала, что ты должна знать, а ты не узнаешь, пока я тебе не скажу. – Она остановилась и сделала несколько тяжелых вдохов. – Немцы во Франции. Они вторглись во Францию.
– О, – сказала я неуверенно. – О нет. Анаис, прости. Я…
– Это еще не все, о чем я пришла поговорить с тобой.
– О… продолжай.
– Учительница ушла из школы. Она уехала из Шамони и, вероятно, вообще из Франции.
Я в недоумении смотрела на нее.
– Она еврейка. Немцы ненавидят евреев. Они везде закрывают еврейские предприятия и магазины, и даже сами евреи начинают пропадать. Исчезают, и никто о них больше ничего не знает. Некоторые говорят, что Гитлер пытается избавиться от них. Пытается… пытается убить их. Всех. Нам нужен кто-то, кто пойдет в школу учить детей. Но мужчины ушли на фронт, а женщины выполняют мужскую работу помимо своей, и мы подумали о тебе.
– Мне? Учить детей? Но… но я ничего не знаю. Почему я?
– Образование сейчас никого не волнует. Никому во всей Европе не нужны уроки арифметики. За детьми нужно просто приглядывать, отвлекать и развлекать их.
Она вытащила из кармана сигарету и засунула ее в рот, но не могла даже собраться с мыслями, чтобы хотя бы зажечь. Я схватила пачку спичек со стола и дала ей прикурить. Когда она держала сигарету во рту, поджигая ее от спички, вокруг ее рта появились складки, похожие на тонкие голые веточки. Раньше они исчезали, когда она вынимала сигарету изо рта, но теперь едва заметная складка осталась.
Моя подруга заметно постарела всего за несколько лет, что мы были знакомы, но я знала, что, задумавшись, она не сможет сказать того же обо мне. Я все так же выглядела на двадцать лет, как в тот день, когда мы встретились. И всегда буду так выглядеть.
– Некоторые дети – евреи, – продолжила она, многозначительно взглянув на меня. – Они из приюта. Родителей арестовали, а детей спрятали у нас. Никто не должен этого знать, я говорю тебе, потому что ты будешь присматривать за ними вместе с монахинями и учить их вместе с другими детьми. Только ты в этом городе ничем не занята целый день. Возьмешься? Пожалуйста!
