Бог безвременья полностью

– Sprechen sie Deutsche? [73] – спросил он.

Я ничего не ответила, только продолжала пристально смотреть на него.

– Ты заблудилась, красотка? – спросил он по-немецки, протискиваясь между колючими ветками елей. – Тебе помочь найти дорогу? Помочь тебе найти дорогу к моей палатке?

Я не подала вида, что поняла его, и позволила ему подойти еще ближе. Лучше притворяться беззащитной и испуганной.

Когда он, наконец, оказался на расстоянии вытянутой руки, он улыбнулся довольной улыбкой человека, предвкушающего пиршество, и начал снимать винтовку, висевшую у него на груди.

– Кто я, если не самый удачливый ублюдок во всей Франции.

– Юден! – внезапно прошипела я.

Неожиданное слово и мой безупречный немецкий акцент напугали солдата.

– Es verstecken sich Juden [74], – сообщила я.

Какое-то мгновение он в недоумении смотрел на меня, заново переоценивая ситуацию, оказавшуюся не совсем такой, как ему показалось вначале.

– Вы их ищете? Я знаю, где они прячутся, – сказала я. – Но мы должны пойти туда прямо сейчас. Нельзя ждать. Они скоро уйдут.

– Евреи? – сказал солдат, глядя на меня со смесью подозрения, похоти и веселья.

– Вон там, – сказала я, указывая дальше в лес.

Он на минуту задумался, взглянул в сторону лагеря, и я видела, о чем он думает. Евреи или не евреи, в любом случае ему, как и мне, нравилась мысль о том, чтобы отойти подальше от лагеря туда, где нас никто не услышит и не побеспокоит.

– Да, – сказал он наконец. – Очень хорошо. Показывай.

– Сюда, – позвала я и побежала между деревьями.

– Эй! – воскликнул он громким шепотом. – Не так быстро!

Солдат побежал за мной, шумно шурша и бряцая обмундированием и оружием. Я нырнула за дерево, и когда он пробежал мимо, схватила его сзади и перерезала ему горло так быстро, что он не издал ни малейшего крика, просто рухнул вперед в снег, как армейская палатка, из которой вдруг выдернули жерди.

Тяжело дыша, я смотрела на лежащего ничком мужчину, истекавшего на снегу кровью. Я ожидала, что почувствую страх или раскаяние, но не ощутила ничего. Я выпила его досуха на месте, сняла с трупа все, что могло оказаться полезным, и закопала его под снегом.

Составляла ли я план действий? Приняла ли в какой-нибудь момент обдуманное решение защитить детей, находящихся под моей опекой, охотясь по ночам на тех, кто охотился на них? Я так не думаю, но всякий раз, когда дети казались напуганными, всякий раз, когда газеты сообщали о новом продвижении или победе врага, о поражении союзников, о новом постановлении или приказе о выдаче евреев, я выходила в свой ночной дозор, чтобы бороться со страхом детей и успокаивать свой собственный страх. Теперь, когда мне было за что сражаться, я действовала по-новому, быстро и отважно.

И меня это успокаивало – преследовать их, колоть кинжалом, душить, смотреть, как они падают на колени, словно в бессвязной молитве, смотреть, как их кровь льется на снег. Иногда я ловила себя на том, что воображаю, что это те, кто убил Вано и Пироску. Я мстила им за то зло, которое они еще не причинили только потому, что им еще не представилось такой возможности. Эру поднялся подобно призраку и охотился рядом со мной. Я чувствовала, что понимаю его так, как никогда раньше, понимаю его тягу к боли, его жажду смерти. Возможно, некоторые воины испытывают тяжелое, похожее на наркотическое, спокойствие, убивая врага, и я оказалась именно таким воином. Уничтожая одного за другим тех, кто презирал и стремился уничтожить то, что я любила, – мой город, моих детей, – я ощущала, что внутри как будто медленно тает глыба льда, притупляя чувства и замораживая. Я чувствовала бесконечное могущество, как будто могла убить и использовать себе на пропитание всю немецкую армию, надежно укрывая все, что любила, за своей спиной.

Спрятавшись в ночной тени, я подслушивала, как солдаты курили под звездами и перешептывались о дезертирстве, о французском сопротивлении или о так называемом Nacht Bestie [75]: бесчеловечном чудовище, звере или призраке, который неустанно преследовал их и устроил в своем зловонном логове гнездо из их костей.

Nacht Bestie. Признаюсь, мне всегда нравилось это имя.

Проходит почти неделя, Кэтрин не звонит. В неожиданно освободившееся время я возобновляю работу над серией картин, лишь изредка вздрагивая от странных шумов, доносящихся из дома.

Иногда Дэйв, немногословный и угрюмый, привозит Лео в школу или забирает его – всегда вовремя, но в основном это делает Кэтрин, которая неизменно опаздывает, иногда на несколько часов. Забирая Лео, она ведет себя тепло и непринужденно, но не упоминает ничего личного. Как будто мы никогда не общались друг с другом, и наш разговор ограничивался исключительно общими темами. Интересно, они с Дэйвом помирились? Возможно, мое предложение уйти было каким-то непростительным нарушением ее границ. Если так, хорошо. Я скучаю по вечерам, проведенным с Лео, но не скучаю по головной боли, связанной с тем, чтобы быть доверенным лицом его матери. Я более чем довольна поверхностным общением.