И его это не удивило. Сорха и ее солдаты являлись городскими жителями. А горожане еще в большей степени склонны к суевериям, чем обитатели деревень, которые живут на опушках леса. С каждым шагом Кахан ощущал все более сильное сопротивление – не физическое, а мысленное. В нем росла уверенность. Венн мог думать, что Сорха будет их преследовать, Кахан не сомневался, что трион искренне так считал. Но Венн был очень молод и невинен – и готов верить в то, во что ему хотелось, а не в реальные вещи. Кахан понимал больше. Сорха не станет покидать деревню одна, когда обнаружит, что он спасся; даже без капюшона она оставалась Рэем. В такой ситуации за его побег заплатят другие.
– Давай скорее, Кахан! – крикнул Венн, который шел впереди.
Они остановились перед полем, на котором находилась его ферма. Никаких следов на заснеженной траве, в доме не горел свет. Он зашагал к дому, Венн побежал вперед.
– Скорее, Кахан.
Харн: монашка Юдинни, Леорик, ее ребенок, которого он с таким трудом спас. Девочка и ее соломенная кукла. Возвращенные короноголовые и многие другие мелкие добрые дела, совершенные другими ради него.
– Идем, Кахан.
Венн никогда не поймет, что поступил неправильно. Он не вернется сюда и не испытает стыд.
«Прекрати это», – сказал он себе.
Он был не воином, а обычным лесничим. В течение многих лет – лесничий, и ничего больше.
– Кахан? – позвал его трион. – Ты что-то сказал?
– Нет, – ответил он и ускорил шаг, теперь он шел впереди. Распахнул дверь дома. – Под кроватью лежат свертки. Возьми еду и теплую одежду.
– Кахан? – Венн выглядел сбитым с толку.
У него возникли похожие ощущения. Он услышал совсем другие слова.
– Это всего лишь мой капюшон, ничего больше.
– Я услышал голос, но не слова. Что он сказал? – Венн посмотрел на него – Кахан подозревал, что так смотрят все дети, когда им говорят, чтобы они не проявляли излишнего любопытства. – А теперь быстро все сложи, пока никто не заметил, что мы сбежали. Для начала они придут сюда.
Венн продолжал складывать вещи, но Кахана продолжали преследовать мысли о Харне.
– Кахан? Кахан?
Он тряхнул головой.
Потер виски.
– Что? – Слово прозвучало неожиданно грубо, и он увидел, как глаза триона широко открылись, словно он его оскорбил.
– Я всего лишь спросил, что еще следует взять. Я положил жесткий хлеб, сушеное мясо и немного сыра.
– Вот куртка, возьми ее. – Кахан указал на висевшую на двери куртку.
– А как же ты?
– Со мной все будет в порядке.
– Ты беспокоишься за жителей деревни?
– Нет. – Он ответил слишком быстро, почти рявкнул. – Ты же сам сказал, что Сорха будет нас преследовать.
Венн кивнул, но не стал поднимать голову, а подошел к двери, чтобы взять куртку.
Что он делает? То, что казалось правильным перед стенами Харна, когда они собирались казнить Юдинни, не изменилось. Жители деревни умрут, умрет Юдинни. И тот факт, что его там не будет и он этого не увидит, ничего не менял.
Они вышли из дома и быстро зашагали в сторону Вудэджа.
Рэй никогда не перестанет его искать. Никогда. Куда бы он ни пошел.
За исключением Вирдвуда.
Туда никто не последует за ними. Даже Юдинни, которая была самым раздражающе любопытным человеком из всех, кого он знал, лишь с большой опаской снова войдет в Вирдвуд. Там они с Венном смогут жить как отшельники, ни с кем не входя в контакт.
Но Юдинни пошла с ним в Вирдвуд из-за того, что решила: ее об этом попросила богиня. А также из-за того, что не хотела, чтобы кто-то подвергался опасности в одиночку.
Но теперь она умрет.
И ее смерть будет тяжелой. Ее уже назвали предательницей за то, что она следовала за Раньей, богиней, которую приказано забыть.
Они все умрут.
– Кахан, – сказал Венн, каким-то образом трион снова его опередил. – Почему ты остановился? Они могут появиться в любую минуту.
Кахан закинул голову назад, закрыл глаза и подставил лицо снегу. Он долго жил один. И это не было жизнью.
– Мне нужно кое-что еще взять на ферме, – сказал он.
– Что? – спросил Венн.
– Лопату, – ответил он и повернул назад.
– Зачем? – крикнул Венн.
– Мне нужно кое-что выкопать.
– Я не хочу, Нахак, – говоришь ты и горько плачешь. Маленький мальчик, который не может сдержать слезы. – Мне не нужна их война и капюшон. Я хочу вернуться на ферму.
– Я бы с радостью взяла его у тебя. – Она сердится на тебя, она постоянно сердилась. – Но это невозможно.
– Я никогда не хотел быть особенным.
– Но ты особенный, Кахан, – сказала она тебе. – Поэтому ты должен быть смелым.
Она все больше сердилась, по мере того как шли годы. И ты становился таким, каким они хотели. Ты все еще видишь ее, единственный образ, который остался с тобой – презрительная усмешка, когда тебя уводят, а ты рыдаешь и просишь этого не делать, но тебе не избежать черной дыры цветущей комнаты. Вонь трупов так сильна, что ты чувствуешь привкус разложения, ведь все рано или поздно разлагается. И тебя это тоже ждет.
