Они вынесли его. Садовник. Твой друг. Тот, кто рассказывал тебе нежные истории о богине потерянных по имени Ранья. Ты не знаешь, что делать. Что сказать. Почему он здесь?
– Давай проверим его веру! – кричит Сарадис; она имеет в виду садовника, но смотрит на тебя, и в этот момент ты все понимаешь.
Они знают.
Его заставляют идти по пламени. Он идет, и ты смотришь, надеясь, что бог его пощадит. Но знаешь, что этого не будет, потому что садовник не верит в Зорира.
Ему не нравится Зорир, он рассказывает тебе истории, которые противоречат всему, что говорит Зорир.
Садовник не из тех, у кого есть огонь.
Однако он идет.
Ты смотришь, как он идет.
Смотришь, как испытывает боль.
Где-то в задней части твоего разума тебя охватывает подозрение, что хождение-по-огню продолжается слишком долго. Почему? Почему так должно быть? Когда садовник идет, он смотрит на тебя, всего лишь одно мгновение, но успевает произнести два слова:
– Помни Ранью.
Но ты напуган, очень сильно напуган.
Лицо садовника искажает судорога. Его пронзает боль.
Длинные одежды ловят свет, и он превращается в колонну пламени. Однако продолжает идти. Дальше и дальше, больше не издавая звуков. Пока молча не падает.
Но кто-то кричит.
Кто-то кричит.
Он проснулся в темноте. Но она ему странным образом знакома. Он чувствует, что знает темноту. Ее запах, звук.
Ему больно.
Кахан попытался пошевелиться, решил, что его связали, но это не так. Движение усилило боль.
– Он тебя ранил, Кахан Дю-Нахири. – Голос.
Он знал его и одновременно не знал. Кахан открыл глаза. Крыша, с балок которой свисает множество безделушек.
Дом?
Он дома?
– Как? – Он попытался пошевелиться.
Обжигающая боль в плече.
– Не шевелись. Он тебя ударил. Но ты быстро поправляешься.
– Как? – Он заставил себя открыть глаза.
Над ним стояла возрожденная. Высокая. Должно быть, он лежал на полу.
– Хеттон.
– Ты меня спасла? – Она кивнула. – Я тебя не звал…
– Верно, – сказала она. – Не звал. – Она опустилась на корточки, приблизилась к нему и посмотрела в лицо. – Тебе бы следовало.
Он думал об этом и уже собрался ответить, что хотел ее позвать, когда трион нашел выход. Трусливый путь к спасению, а трус ни у кого не может просить помощи.
– Я не то, что ты думаешь, – сказал он.
Она посмотрела на него сверху вниз.
– Мы убили хеттона. И принесли тебя сюда. Исцеляйся, Кахан Дю-Нахири. Смерть приближается. – Она снова встала. – Ты не можешь ее избежать. – Она повернулась и подошла к двери его дома на ферме.
Когда она ее открыла, свет больно ударил ему в глаза.
– Я вас не звал! – кричит он. – Я не заключал с вами сделки!
Она остановилась и повернулась к нему.
– Моя сестра, – говорит она, – у нее не осталось надежды. Она бы бросила тебя умирать в лесу, но я ей не позволила, поэтому ты живешь. Если ты не позовешь в следующий раз… – Она пожимает плечами: – Твою судьбу решит моя сестра.
Пауза.
– Я не то, что ты думаешь, – повторил он.
– Верно, Кахан Дю-Нахири, ты не тот. – Она вышла в свет, и дверь за ней закрылась.
Он остался в темноте.
Он исцелился. Сначала медленно, но когда он смог встать и поесть, его тело и капюшон, что находился у него внутри, начали быстрее набирать силы.
Он снова начал обрабатывать землю на ферме. Он знал, что Рэи могли за ним прийти. Они заметят пропажу хеттона.
Но Кахану было все равно.
Временами, в те моменты, когда он закрывал глаза, он слышал жуткую тишину, наступившую у него на ферме после того, как на ней побывали солдаты, после того как совершили убийства. Или он видел, как трион Венн выходит из кустов в попытке его спасти.
Один ребенок мертв.
Другой в плену, или нечто еще хуже.
И в этом виноват он.
Он двигался в тумане.
Жизнь Кахана на ферме подчинялась определенному ритму, и неважно, что он не получал от него удовольствия. Он вернул короноголовых, которые забрели слишком далеко, – розовая краска, которой он их пометил, чтобы показать принадлежность к его ферме, почти стерлась. Сегур помог ему их пригнать и отправить в загон, где Кахан заново поставил метки. Он был виновен в том же, что и мужчина, занявший его ферму и позволивший короноголовым разбрестись.
Он потерял вторую половину своего стада, и у него осталось только три короноголовых. Кахан подозревал, что где-то неподалеку есть фермер, чье стадо выросло на три особи, когда торговцы вернулись, а Кахан нет.
Проходили дни и недели. Он ел, но не чувствовал вкуса. Работал, но практически не жил.
Кахан вернул часть поля, которое начал забирать Вудэдж, его тело продолжало исцеляться и набирать силу. Он нашел место, где синие вены атаковали его урожай, и ему пришлось немало потрудиться, чтобы от них избавиться, не обращая внимания на кровь и мозоли на руках.
Он пытался забыть жертву Венна. Он пытался забыть ощущение силы, появившееся у него, когда он использовал капюшон. Он пытался забыть солдат, которые пришли его искать и убили невинную семью.
Каждый день он ожидал услышать гудение маранта, топот солдат, которых командир отправил его схватить. Почувствовать отвратительную вонь хеттонов. Оцепенение от объятия глушаков.
