И вот, спустя месяц, Фрэнки вместе с металлической трубкой красовался на палубе баркаса. Вся команда с завистью смотрела на Фрэнки, поочерёдно прося глянуть в «эту штуку» хотя бы разок.
Фрэнки доверил трубку только капитану. Он дважды поднёс «штуку» к его глазу и, услышав, как тот предлагает за «волшебство» вечный бесплатный проезд от Кнапфы на большую землю, рассмеялся и рассказал, как вырвал диковинку из пасти тигра, а потом и у толпы диких аборигенов, живущих по ту сторону земли.
– Мои раны ещё не затянулись, – хрипло добавил Фрэнки, демонстрируя капитану свежую ссадину на локте.
В солнечные дни, когда пассажиры выбирались на палубу, Фрэнки прохаживался с трубкой и застывал, отставляя в сторону ногу. Он тянулся взглядом в ту даль, которую другие не могут увидеть, а он, избранный, смог.
Роль первооткрывателя ему совсем не подходила. Глядя на него, думалось, что ему пора на берег, ведь такого кудрявого, должно быть, ждёт прекрасная девица, которой без него и мир пуст, и земля не цветёт, не даёт плодов и любая сладость – дрянная забава, и побежать бы ей по мосту, как раньше, играть в мяч и хохотать, да обречена она тосковать и держаться только верой, что вот-вот замаячит на пустом горизонте точка.
Так и стоял он целыми днями у всех на виду, почти не двигаясь, и злил всех так сильно, что хотелось сказать: «Что стоишь и смотришь, Фрэнки? Торопишься? Так крикни: “Поднять паруса, что лежат они плашмя?!”» А Фрэнки бы ответил: «Не время кричать, тут и без меня шум: вон и чайки, и матросы, и вода плещется. Крикну ночью, пока спят. Не побили бы».
А сейчас сидел Фрэнки под дождём и бубнил:
– Дурацкое море, глупое! А в Кнапфе море синее и чайки ручные, со стрижами дружат, а эти дурные, горластые. Ветер неладный, лицо заморозил, спрятаться – да негде, а в Кнапфе всё ласковое. Пироги! Сига тлеет! Моника поёт… Горшок бы доделать, раскрасить его… Богу отнести, к отпечатку… Хорошо дома, всё своё…
По щекам Фрэнки покатились слёзы. А может, это были водяные брызги, а Фрэнки и не плакал вовсе, он был мужественен, он был терпелив.
И вспомнил он, как однажды нарядился в праздничную рубашку и отправился танцевать на площадь. И смеялся, как будто был он не Фрэнки-пилигрим, а обычный парень, с женой и дочерью.
– Симона, – отчего-то забормотал Фрэнки. – Маленькая, кудрявая, у мамы на руках… А у мамы родинка над губой и красивая улыбка. Что за вздор? Какая Симона?
Фрэнки вздрогнул и тяжело поднялся.
Вспоминалось, как бегают по улицам мальчишки и как лежат посреди дорог кошки, а курочки так не могут – их гонят, а кошек бережно обходят и смотрят нежно. И вдруг шум, все смеются: кто-то вышел в новом пиджаке.
– Что за пиджак, а ну-ка, покажись! Ну и Таня, ну и мастерица-жена!
А кто-то идёт с сеткой для миног, а кто-то дарит цветы, и красавица Моника где-то хохочет и хвалит рыбий бульон.
– Как тоску пережить? – бубнил Фрэнки. – Отчего так? Что должен я понять?
Тут и матросы проснулись, заходили кругом, попинали канаты, сели недалеко.
– Весна, говорят! У меня дома весна! Красиво, вкусно! – сказал один.
– Что понять мне нужно? – маялся Фрэнки.
– Дома хорошо, – ответил первому второй. – Я уже скоро буду в родных краях.
– У меня дома пёстрое всё, и братья ждут, поедем охотиться.
– Что понять?
– А у меня дочка, – вспоминал второй матрос. – Я обещал ей весной вернуться и долго-долго никуда не уплывать! Надеюсь, её мамаша ещё не схватила мел, чтобы писать на красной стене!
– Что понять? – метался Фрэнки.
– Я вернусь домой, снова надену очки! – объявил первый. – Буду много думать!
– Что понять?
– Нет ничего лучше дома!
– Нет ничего лучше дома!
– Земля!
Фрэнки вскочил на ноги.
– Это Кнапфа! Кто там был в Кнапфу? – прокричал капитан.
– Я, это я, я здесь, я в Кнапфу, я! – крикнул Фрэнки и побежал по палубе. – Я здесь, здесь, поворачивай домой, слышишь? Домой!
Ниточка горизонта уплотнилась, за ней проступила розовая дымка гор.
Берег медленно приближался к лодке, Шер росла.
– Эй, парень, куда ты собрался? К обеду приплывём! Что стоишь с рюкзаком и в сандалиях – садись! – Матрос одёрнул стоящего у борта Фрэнки.
– Домой, домой, – шептал тот.
– Оставь его, – махнул рукой первый матрос. – Этот всё, приплыл…
– Домой, – вновь зашептал Фрэнки, и на душе у него стало тихо.
А по воде ползли гребешки, а за ними рябили волны, и лодка резала синюю кнапфскую воду. А где-то далеко нарядились в мальву горы, и кудрявая девушка с родинкой рванула к шкафу, вытянула самую нарядную юбку и кинулась бегом на пристань.
– Мама, папа… Фрэнки!
Родной берег встретил Фрэнки тишиной. Раньше, когда он ступал на кнапфскую землю, ему сразу наливали, обнимали, звали ужинать, вручали новую рубашку, трепали по кудрявой голове и называли «заблудшим сыном». Сейчас его друзья и Виру встретили Фрэнки странно и торжественно.
Впрочем, Фрэнки на это внимания не обратил, крепко обнял мэра, пожал несколько протянутых ладоней, схватил и дважды подкинул какого-то кудрявого карапуза и объявил:
– Как хорошо дома!
