– Как хорошо начали делать! – Поднявшись, он взял сумку в руку. – Диор, мальчик мой.
Господин улыбнулся, в уголках глаз заблестели слёзы.
Сумку он открыл, пиджак достал, сандалии на пол бухнул, тяжело сел возле и ещё долго рассматривал вещи.
Когда облачился и повязал платок, то двинулся к зеркалу – подмигивать отражению и ухмыляться.
– Отправит она тебя, дурак ты, – сказал он себе и стал опять скучным.
Пиджак, однако, не снял, сандалий не развязал, платок не сорвал.
– Спущусь, – тихо начал он, – нарву мальвы, приду к ней, скажу: «Здравствуй, Науна, хороший день! Я вот цветы тебе принёс, смотри сколько!» Она на них не глянет, мне ничего не ответит, гордая. Я уйду ни с чем. Завтра приду. Стану ходить, пока не протопчу к ней вместо тропинки глубокий овраг. Шутить начну, спрошу весело: «Отчего ты не кувшин? Носил бы тебя на плече!», а она мне снова ничего, но так и лучше, чем услышать: «А воин ты, Географ? Храбрый? Честный? Не воин! Так что ходишь ко мне?» Я вежливым останусь, терпеливым, улыбнусь ей и возьму с листа улитку: «Помнишь, как мы её выдумали, Науна? Как ты радовалась и говорила: “Прекрасная улитка, отдай-ка её в мой сад!”?»
Географ опустил голову, погрустнел ещё больше:
– Глупость всё, не справлюсь я… Или справлюсь?
Он снова осмотрел сумку и большими шагами добрался до окна, схватив со стола подзорную трубу.
Он принялся разглядывать побережье, блуждал глазком подзорной трубы по Кнапфе, по месту, где угадывался отпечаток, месту, которое раньше было пустым. Теперь сквозь кипарисы проглядывала белая ладонь, а пониже – кусочек белого колена. Глазок то никак не мог оторваться от белой ладони, то поднимался по вертикали, то вновь зависал на пальчиках, потом быстро пробегал зелёные иголки и выхватывал острую коленку. Спустя час Географ изучил все эти детали до последней точечки и, кажется, любил каждую из них в отдельности даже больше, чем всю Науну, а ещё думал, что вот ладонь эта и не её уже, а вся принадлежит только ему, потому что знает он маленькую кисть и худенькую коленку Науны гораздо лучше, чем сама хозяйка.
– А раз моя ладонь, то и пальчики мои! Отчего тогда пустые? – От догадки он дёрнулся и кинулся к столу, схватил листок и карандаш и начал выводить.
Стука в дверь он не услышал, как и не заметил Педро, который сначала принёс на подносе ужин, а через несколько часов пропал с тем же подносом за той же дверью.
– Говорил мне Господин: «Никогда не спорь с канарейкой!» Тьфу. Хитрая пернатая дрянь! «Педро, он не притронется к еде». Кивнуть бы ей, а я: «Что за глупость, всё съест!» Ну что за птица? «Спорим, не станет?» Последние монеты забрала!
Педро сварил кофе, обернулся к двери и привычно кивнул:
– Спасибо, Господин, за кофейные бобы. – И вышел с чашкой на балкон разглядывать далёкую землю за облаками.
Этим утром он, как и Господин, несколько раз хватал подзорную трубу и присвистывал: «Вот молодец». Когда Роксана всё устроила, он заспешил к Географу рассказать, а тот будто бы уже всё знал: может, тоже наблюдал из своего окна, но таился.
Когда с кофе было покончено, Педро вернулся в комнату и, подойдя к лестнице рядом с набитыми книжками полками, отсчитал с десяток планок. Он забрался на самый верх, выдернул кожаную обложку и сразу же открыл.
– И я был молод, – тихо сказал Педро и начал читать.
Сегодня я спросил Господина, для кого он устроил всё так красиво. Для кого эти холмы и речки? Кому этот лес – с тощими деревцами и с могучими? Для кого цветы и пещерки? И эта бухта на берегу, и папоротник тоже – кому?
– Папоротник я оставлю себе, – хмуро ответил мне Господин.
– А филина?
– И филина!
– Летучая мышь?
– Моя!
– Туман?
– Вот туман можешь забрать, – махнул он рукой.
– Господин, нас восемь, вы девятый.
– Это ты девятый!
– Ладно, я девятый, но куда нам столько?
– Да ладно тебе, Педро, не мелочись! Найдём куда пристроить!
– Господин, для кого вы смастерили холодные льдины?
– Это красиво!
– Кривой горизонт, – с неудовольствием продолжал я.
– Асимметрия рельефа!
– Это кривой горизонт! У вас тогда карандаш сломался, – напомнил я. – А вот этот зелёный лужок – отличное дело! Он для кого?
– А серповидные барханы? Уже не нравятся?
– Для кого они?
– Да что ты заладил: «кому» да «для кого»? Сейчас доделаем и заживём как следует!
– Для нас многовато!
Я был дерзок, был готов к его гневу, но Географ не стал кричать.
– Делай с этим что хочешь, – бросил он мне, и лицо его стало печальным, как будто я его не ценю и над делом его потешаюсь.
Тем же вечером он подозвал меня к себе и спросил:
– Премию хочешь?
Я не стал врать, ответил, что хотел бы в отпуск, но он махнул рукой:
