Он быстро, почти бегом скрылся в стенах мэрии, где отметился в книге прибывших, а потом добежал домой, закрылся там и зажёг ночные фонари. Вечер на побережье покатился к песням.
Следующим утром Фрэнки в окружении толпы мальчишек прошёлся главной улицей до мэрии, взял ключи от городского маяка и, уже под присмотром Виру и ещё сотни любопытных, отправился на берег.
– Что ты задумал, Фрэнки? – слышал он отовсюду, но молчал.
Только добравшись до навесного замка на двери, перед сотней ступеней наверх, он поставил на попа старую бочку и влез на неё, чтобы быть заметнее.
– Друзья, я привёз замечательную вещицу! Она так же важна для Кнапфы, как синяя краска и белые полосы на дорогах! – объявил он гордо и достал металлическую трубку. – С её помощью я могу рассмотреть каждую песчинку на пляже или, не двигаясь с места, увидеть гусей старушки Мо, рассмотреть все земли Шер и каждый лепесток мальвы. Я могу теперь всё!
Кнапфцы радостно загудели:
– Фрэнки, что у меня на обед?
– Посмотри, как там мой папаша, Фрэнки? Он затеял поселиться в хижине возле гор.
– Фрэнки, глянь, какие ткани этой весной в Ревени?
Фрэнки заулыбался, медленно закатал рукава рубашки, обмерил горожан довольным взглядом и поднёс к лицу глазок трубки. Ногу он, как обычно, отставил в сторону и, замерев, начал приговаривать:
– Ну-ка, ну-ка, что тут без меня… Ох, как подрос Марио, какой красавицей стала маленькая Пурка, а Эрика снова ждёт малыша? О, Науна стоит в отпечатке, а Фауст строит новый дом. Моника-красавица поливает цветы. У неё новый гамак?
Кнапфцы замолчали, и замолчало море, затихли чайки, остановился ветер, и даже кипарисы как будто сжались, чтобы не шуметь.
Фрэнки, однако, этого не заметил, водил трубкой и улыбался. И только потом охнул и начал оседать. Кнапфцы – дружный народ, упасть Фрэнки не дали, подхватили и, перебивая друг друга, начали сочинять:
– Ты уехал – всё хорошо было, она дома была…
– С месяц назад… Да, не раньше… Смотрим…
– Смотрим – идёт! Последний «честный день» тогда был. У нас праздник, а она вон что…
– Мы вначале подумали: сон, мираж! Она ли? Может, не она, может, кто похожий? А кто похожий, кроме неё!
– Она идёт, мы кричим: «Науна, ты сошла с ума? Дома будь!» А она нам…
– А она и говорит: «Да я недалеко» и улыбается.
– Да, так и сказала: «Я недалеко» и улыбнулась! Я сам видел!
– Ну мы за ней, глаз не спускаем, понимаем же всё.
– Она на берег спустилась, и к отпечатку, и улыбается, а на глазах слёзы! Клянусь, слёзы!
– Ну, добралась до него и замерла опять. Теперь спокойная, руки как будто опустила и глаза тоже!
– И поняли мы, Фрэнки…
– Важное мы поняли…
– Поняли, что девушка она его…
– Подруга она Бога отпечатка… И что были они в ссоре, а теперь вроде как помирились…
– И он её к себе позвал, домой позвал, на место на своё…
– Она, видать, простила его…
– Не знаю, что он натворил…
– Им виднее.
– Да все вы одинаковые!
– Уходила она от него, ясно же…
– Уходила – так было за что!
– Но ведь простила она его, простила и вернулась!
– Вернулась и встала!
– Её это отпечаток… её.
– А он, значит, ночами ходил и её искал. А теперь нашёл!
– Любимую свою…
– Вот такая история, Фрэнки…
– А что это ты Роксану на руке написал?
– Мы тут его успокаиваем, а он Роксану…
– Роксана, слышишь?
– Кто такая Роксана? Не знаю никакой Роксаны!
– Как не знаешь? Соседи твои!
– Роксана, не уходи!
– Что же такое! Роксана!
– Ох и дурак ты, Фрэнки, ну и дурак! Роксану обидел!
– Все беды из-за женщин…
– Простила она его, простила и вернулась… А он ночами к ней приходит…
– Вот женщины… Ни Науны, ни Роксаны…
– Фрэнки, ты куда?
– Надо рассказать Эстебану…
– Господин Виру, мы к Эстебану!
– Идите, догоню…
– Фрэнки, не уходи…
– Где Роксана?
– И стоит теперь она, а он ночью к ней приходит!
– И я видела – приходит…
– Ну, хоть кто-то счастлив…
– Ну и болтуны вы, кнапфцы… Ну и болтуны!
– Господин Виру, догоняйте…
– Господин Географ, Господин Географ! – крикнул невысокий человек и побежал по коридору в сторону зала.
Он выглядел простым и торжественным, он почти ликовал, смотрел на всё воодушевлённо, и казалось, откуси он от бутерброда с горчицей – его бы это не расстроило, а, наоборот, обрадовало новым вкусом.
– Да неужели? – хмуро спросил Господин, стоявший посреди зала.
Господин был высоким, худым и старым, на нём был белый длинный халат, подпоясанный белой же верёвкой с кисточками, тоже белыми, но уже грязноватыми и разлохмаченными.
– Да! Родинка! Молодец, девица! – кивнул помощник и уселся, хотя старик, которого он называл Господином, продолжал стоять, сложив руки за спиной.
– Ах вот как, – занервничал высокий Господин и заходил. – Скажи-ка мне, Педро, сколько это длится? – спросил он и двинулся к висящему на стене зеркалу, возле которого остановился.
Глянув на себя, он отвернулся, как если бы встретил знакомого после долгой разлуки и не узнал. Ещё попытка – и тяжёлый вздох.
