– Свет плохой, – отчеканил Географ и внимательно оглядел своё лицо, морщины у глаз и тень у носа. Он вытащил язык, недовольно рассмотрел и его, а потом взялся разглядывать шею, вытянув вперёд бородатый подбородок. – И как я покажусь ей?
– Какая ерунда, – махнул рукой Педро.
– Что скажет она? Ты посмотри на меня! – Географ оглядел свой халат и покачал головой. – Жил себе спокойно, её не знал, всем был доволен… Дёрнуло меня… А зачем? Для кого? Плохо жил? А она острая, разорвёт меня на клочки. Соберусь ли обратно? Увидит меня, скажет: «Во что ты превратился, Географ? Что сделалось с тобой? Был силён, глаза горели, а теперь? Может, это не ты? Обман?» Кто мою мечту исполнит, Педро? Так ли много хочу? Что худого – подойти к ней, а она – добро, она – тепло. И скажет пусть хитро, но ласково: «Географ, как ждала я тебя, как ждала… А ты не шёл ко мне, не винился, а теперь пришёл. Сказать мне что-то хочешь?» – и рукой махнёт, вот так, – Географ взмахнул ладонью, – а потом скажет мне: «Молчи, Географ, молчи… Кому нужно твоё раскаянье? Мне? Я тебя давно простила, да и не злилась я вовсе, а что в море нырнула… Так мало ли что… Луна, тепло, хотелось плыть… и тебя с собой забрать. Плыли бы мы вместе, Географ, а море бы нам пело: «Географ вернулся, да не один, а с дамой… Ах, прелестная Науна»… А не будет так, Педро, чего ждать? Зачем идти?
– Не трусьте, – хохотнул Педро, а Господин нахмурился.
– Вот и ты меня пинаешь, а я-то тебе и отец, и мир, и правда… Что тогда о ней сказать? Она и минуты меня не почитала, как будто все мои дела – это ей служить, а не миру…
Педро улыбаться прекратил, сделался жалобным и грустным.
– Простите меня, Господин, – Педро опустил голову, – простите… Я знаю, всё знаю: и почему мы здесь, и как давно. Мои слова – глупость, я всего лишь человек. Это вы – Географ, самый у нас главный, а раз главный, значит, и крепкий! А так это? – спросил Педро и сам же ответил: – Не так. Вы ранимый, тонкий, чуть что – и шатает. Вам одно спасение – на красоту смотреть. Но вам-то это легко! – махнул рукой Педро. – Вы красоту в самом захудалом камне рассмотрите, в каждой зелёной лягушке…
– Она идеальна! – выкрикнул Географ.
– Да… и бабочки!
– Они идеальны!
– И антилопы, и крольчихи! Моя любовь – куропатки и эти маленькие… такие пичуги… громкие и смешные…
– Канарейки, – кивнул Географ, – обожаю их. – Взгляд его потеплел. Он добрёл до окна и, выглянув наружу, задержался взглядом на облаках, а потом немного подался вперёд, чтобы сквозь плотное и белое рассмотреть деревню. – Не пойду я к ней, и точка! Всё это слишком! Заслужил я того? Нет! А кнапфцы твои – ленивый народ, пять лет чего-то ждали! Дурацкое слово – Кнапфа. Кто выдумал?
– Вы, Господин Географ!
– Каждый раз мне кажется, что кто-то чихнул… Кнапфа! И твой Фрэнки – прохиндей! Что проще? Нашёл женщину, умыл, на место поставил! А он развёл любовь, её спрятал, сам с ума сошёл… Не пойду я к ней…
– Они называют её девушкой Бога отпечатка и твердят, что видят, как тот к ней ночами ходит, – как бы невзначай сказал Педро.
Географ вздрогнул и тяжело вздохнул:
– А в чём идти? Не в чём! Не пойду. Эти лентяи на побережье любят наряжаться, а увидят меня – хохоту будет… Не пойду!..
Педро маленькими шажками вышел в коридор и вернулся с небольшим саквояжем.
– Ну уж не в чём… Вот саквояж у вас новый! Сразу видно: господин серьёзный, редкого вкуса. – Педро саквояж распахнул, присел возле него. – Вот и пиджак тёмный, сандалии, платок на шею повяжем… Ремень… Показать вам ремень? Ремень – главное дело: нет ремня – студент, а есть – хозяин. Так всегда было, так всегда будет. Ремень – символ власти, знак мужества, он штаны держит, с ним всё можно – и повернуться, и сесть. А нет его – сразу дурак, штаны держишь, а раз руки заняты, кулака не показать – так и стой пустой, без аргументов. Ремень! – с нажимом сказал Педро.
– Все вы предатели, – пробурчал Географ. Громко шмыгнув носом, прошёлся до большого стола, склонился над листком и потерял к Педро всякий интерес.
Тот тихо улыбнулся, подхватил саквояж, но сразу же поставил обратно на пол, ведомый то ли опытом, то ли догадкой. Поклонился и закрыл за собой дверь.
Географ сидел в кресле на шкуре, которая, вероятно, когда-то была белой, а теперь напоминала цветом седло. Он был хмур, глаза его были скучными.
Он думал о прекрасной женщине, а бубнил себе под нос:
– Географам не полагается семья!
И ещё:
– География – серьёзное дело. Отвлекаться от неё на запоминание дат и починку крыши нельзя.
Он был влюблён уже пять сотен лет, и если бы кто-то сказал ему: «Любовь – временное дело, беспокоиться не о чём… Потерпи день, два… ну три…» – то Географ бы вскочил:
– А тысяча тысяч дней? Как тебе такое? – И гордо бы сел обратно, в покрытое шкурой кресло, а, оставшись один, нахмурился бы, опустил плечи. Он бесконечно вспоминал, и думал, и мечтал – и так по кругу.
– Саквояж, – ухмыльнулся он. – Вот жулик.
Саквояж был новеньким, из телячьей кожи, с отпечатком лошадиной морды посередине и биркой «Ревени» на ручке.
