– Ты вот утром меня мучил, расспрашивал. Ты много размышляешь… Видимо, мало занят! Ну да ладно! Ты твердишь, что мир прекрасен, и что всё я устроил в нём красиво, и что хватит его на многих. Так? Мне не жалко! Давай представим ещё людей, усядемся мы сотней, начнём любоваться, и станете вы меня нахваливать, а я гордиться. Всё как сейчас, только большой толпой! И вот хвалите вы меня год, второй, третий… Пройдёт век… И живём мы в доброте и покое, хотим – лук сажаем, хотим – звёзды считаем, хотим – дорожки выкладываем. Ты, кстати, не доделал, – кивнул в сторону Географ. – И всё у нас ладно, так ладно, что и отвлечься некуда! – Географ замолчал ненадолго и продолжил: – И так мы красотой обогатимся, так наполнимся, что сами ею станем. А как станем, то захотим её превзойти! А есть за ней что, Педро?
Я пожал плечами.
– Пусто за ней, был я там! То есть жизнь наша – полная бессмыслица, и красота нам дана, только чтобы эту бессмыслицу украсить и от тоски пустой не выть! Так?
Я испугался, замотал головой.
– Нет? Раз нет, тебе смысл и искать!
– Мне?
– Тебе! – Географ весело похлопал меня по плечу. – Водопад видел? Вчера сделал. Красиво?
Я кивнул.
Помню, как он сразу потерял ко мне всякий интерес, а мной овладела тоска. Я-то надеялся, что спрошу его, а он:
– Педро, я доверяю тебе, ты лучше других, крепче, поэтому узнаешь правду.
И услышу я про прекрасное: может, о большой звезде, где сидит красивый дракон. И узнаю, что Географ его сын. Дракон тот красный, с большой головой, а Географ, наверное, в мать. Но сына дракон любит, поэтому многое ему объясняет: «Видишь, я мятежный… А ты другой – славный, тихий. Есть тут у меня для тебя дело. Только тебе с ним справиться по силам. Во-о-он туда пойдёшь и всё там красиво сделаешь, чтобы посмотрел я туда и сказал: “Как красиво мой сын устроил!” Как сделаешь, я спущусь».
– А как отец спустится, – сказал бы мне Географ, – так драконьи правила настанут, и все мы будем жить и радоваться и сами драконами станем. Я-то нет, а вы вполне.
Но ничего такого Господин мне не сказал, нет за ним ни отца, ни звезды. Или есть, да он таится. А если всё-таки нет, то ради чего всё это? Зачем жить? К чему стремиться?
Сильно я тогда загрустил, как будто меня обманули, как будто сулили мне другое и на то я соглашался, как будто из всех обещаний исполнилось – ничего!
Я ходил печальный с неделю, всё меня раздражало. Ребята меня отвлечь пытались, развеселить, объявили на берегу ужин – может, сами догадались, может, велел Географ.
Мы уселись напротив заката, что-то выпили. Было нам весело, думалось о мире и радости. Много смеялись, вспоминали последнюю рыбалку и как гоняли накануне мяч. Помню, смотрел я на них и думал, что нет никакой пустоты и что в этом покое и мирной болтовне и есть смысл всему.
Но мгновение прошло, и все замолчали, наши лица накрыла тень.
– Руки мои как будто чего-то хотят! – сказал Йуда и посмотрел на свои ладони.
– Мозолей, – буркнул ему Географ и повернул голову. – Речка вон одинокая, до сих пор моста не знает!
– Да не, – отмахнулся тот, – хотят они вот так делать. – Он провёл по воздуху рукой.
– Гладить? – удивился Географ, и глаза его вспыхнули.
– А я иной раз кладу камни, и мерещится мне, – сказал сидящий рядом с ним Диор. – Кладу, и всё у меня ладится, дорожка прямая, спина мокрая, а кто-то подходит ко мне и цокает: «Кто так кладёт? Что ты тут устроил?» Или прийти вечером в хижину, сесть устало, а кто-то: «Тебя не было весь день, а теперь ты пришёл и сидишь?» И тебе после того стыдно.
– А я вот так думаю, – громко заявил Валентин и ударил большой рукой по столу, – мы вместе собрались, веселимся, всё нам легко, а разве так можно? Правильно ли это? Должно ли так? Станем ли мы от этого лучше? А если не станем, останемся ли собой или испортимся?
– Погладить бы кого-нибудь, – печально сказал Йуда.
– И чтобы кто-то сказал: «Какого чёрта ты сидишь?!» – горько повторил Диор.
– Хорошо нам. А станем ли мы лучше, вот так, сидя? Всё портится каждую минуту! – продолжал Валентин. – Поймал я рыбу, сходил за куст, вернулся, а она уже мертва! Отвернулся, а на ней уже муха. А пойду я в деревню, вернусь – найду я гниль, а не карпа. Так чем я лучше его? И на меня муха сядет, истопчет и скажет: «Ты не лучше, ты его хуже, потому что больше его, громче. Он гниль и ты гниль, ты и карп твой уже мертвецы, жива только я». Вот так оно будет!
– И погладить некого! – ныл Йуда.
– А я отвечаю: «Встаю, встаю, ах, вкусный был ужин», – мечтал Диор.
– Станем лучше или нет… Кто знает… – вздыхал Валентин.
И тут мне стало легко, я посмотрел на ребят и как будто что-то понял.
Бросился к Господину и спрашиваю:
– Господин Географ! Кто мы?
– Я Географ, а вы сами найдётесь, – буркнул он.
– Мы похожи: мы думаем похоже и делаем похоже, и сидим мы одинаково. А что, если выдумать человека, который будет по-другому сидеть?
Географ хмыкнул.
– И сидеть, и думать, и говорить! Всё у него будет не так, как у нас! Почему мы не поём? Потому что у нас некому петь! А так будет!
