– То есть, по-твоему, мы не хороши? – возмутился Господин. – Вот Диор – ладный, ноги прямые, крепкие, брови сильные, пальцы есть!
– Хороши мы, хороши, а сидел бы кто напротив – спели бы ему, а он бы нас хвалил, глазами нам сверкал и рукой бы так делал. – Я схватил себя за прядку волос и быстро накрутил её на палец.
– Давай Диора посадим! – предложил Валентин.
– Я не буду ему петь, – отвернулся Йуда.
– И я! – загудели остальные.
Диор хмыкнул и порылся в кармане штанов.
– А я тут нырял и вот. – Он раскрыл ладонь, на которой лежала белая точка. – Я к ней и зубом прилаживался, и за щёку её совал – а не еда это! Ну, думаю, раз не еда, значит, для жизни, не может же быть такая удивительная блёстка никчёмной. Раз блестит, значит, кому-то нужна! Я её сперва к себе приложил, потом к Йуде, потом сороку поймал, потом крота – никому не села. Не наше это, господин! – Диор протянул жемчужину. – А не наше – тогда чьё? Я у неё спросил: «Чья ты? Кому отдать?», а она молчит, но не тускло молчит, а торжественно, как будто говорит: «Дурак ты, Диор, и имя тебя не спасает!»
Географ зевнул, дёрнул плечами.
– А я тут доил, – сознался Йуда, – и всё у меня получалось, и коровка как будто была довольна. А присмотрелся – нет. Терпит. И подумал я: «А моё ли это дело?»
– Скажи ей: «Ты моя звёздочка» – верное дело, – бросил Географ и снова замолчал, отвернулся к закату, будто и не с нами.
– Карп заката не видит, карп плывёт! – задумчиво сказал Валентин и встал с Господином. – Значит, закат нам спасение, чтобы карпа в себе победить, стать другими. Смотреть надо на закат, лечиться. А излечимся мы, мудрыми станем, свободными – дальше что? Кому закат показать? Кому сказать: «Смотри-ка, солнце катится, спрятаться хочет, и нам пора»?
Я их слушал, смотрел на них, а в груди рвалось. Что тогда на меня нашло – не скажу. Помню, как вышел я вперёд важно – раньше так не ходил, – вышел и сказал:
– Весна!
Я не узнал своего голоса: никогда я ещё не был в себе так уверен и так собой горд, как тогда. Никогда ещё не звучал мой голос как обвал, как неизбежность, никогда не заполняла меня злость и нежность вместе. Я ещё никогда так не гремел и не верил себе, как в тот момент, той весной.
Все застыли, а Географ выкрикнул:
– Что вы хотите от меня?
И я тихо ответил ему:
– Другого человека!
– Плохая затея, – выдохнул он.
Но парней было уже не остановить: мысль о чём-то важном и на нас непохожем их подчинила. Они начали шуметь, перебивали друг друга, рассуждали о будущем.
– И пусть он умеет всё, чего не хочется делать нам!
– И пусть глаза его будут нам отдыхом. Без дела сидеть нельзя – правило, а ему в глаза посмотришь – и как будто занят, и чтобы был в этом смотрении смысл.
– И пусть он приладит эту штуку! – Диор снова полез в карман за жемчужиной.
– И с коровкой разберётся!
– И чтобы его можно было гладить! – заторопился Йуда.
– «Кто так кладёт камни?! Что ты сидишь?» – напомнил Диор.
– Только чтобы нашей тайны он не знал! – предложил я. – О том, что мир этот пуст и смысла в нём нет.
– И про то, что мы похожи на карпа с мухой – тоже! – пробасил Валентин.
– Всё так нелепо, что кажется разумным, – проговорил Географ. – Ох и авантюра. Закончится скандалом, а может, и ещё хуже – не закончится вовсе. Ошибка! Тысячу раз – ошибка!
Географ кричал, мы ликовали. Я догадывался, что знает он больше, что видит наперёд, но ничего не мог с собой сделать – меня переполняла радость. Я впервые узнал, что значит предвкушать, впервые мечтал.
В ту ночь я не смог заснуть. Ждал, что Географ подойдёт ко мне и скажет:
– Ну и умник! Что придумал!
И покажет листки, а я узнаю руки и ноги, но больше ничего не рассмотрю. А Географ, торопливый, шумный, ткнёт в меня пальцем, и в груди моей станет горячо, потекут слёзы и нос защиплет.
Тычок я тот запомню. Пройдёт десять лет, а я вспомню и скажу: «Как ткнул он меня? За идею ткнул. Его тычок лучше кубка, дороже монеты. Монету потратишь, кубок пропьёшь, а палец его – в самое сердце».
И тут я в самом деле увидел Господина и подумал: «Вот счастье!» А он зашептал:
– Затея твоя – дрянь! Всё закончится отвратительно!
Новый человек лежал на песке и не подавал признаков жизни.
Он был таким же, как мы: с руками, ногами и головой, но мы были сильными, а он хилым.
Плечи у него были узкими, шея тонкой, и даже мочки ушей казались крохотными. Ладони человек раскрыл, пальцы растопырил, как будто примерялся к камню. С такими пальцами камня ему не получить – разве что камешек, которым только рыбу и напугать.
Из его головы торчали длинные волосы цвета высохшей травы, а на лице краснели губы. Наверное, он ободрал черешневое дерево и сразу разделся и заснул, чтобы ему за это не попало.
Его белая, прозрачная кожа возмущала. Пройдёт день – и она станет другой: покроется ссадинами и следами солнца, а может, и вовсе слезет, и останется новый человек без неё.
