В общем, закрутилось-завертелось карусельное колесо моей практики. Я с сабелькой-указкой в правой руке восседал на коне из папье-маше, а мимо проносились дни-близнецы. Приходя в класс, я сразу искал взглядом своих потенциальных врагов, с надеждой: авось сегодня они пропустят школу. Нет, я никому из них не желал ни болезней, ни иных напастей, но что им стоило прогулять хотя бы один урок, мой, – для них удовольствие, а мне день спокойной жизни. Но они исправно – тоже нашлись образчики дисциплины! – являлись к началу занятий, словно им больше нечего было делать на их преступной стезе. Они сидели в классе, и я придерживался тактики, невольно избранной на первом уроке, – на опросах как бы обходил их стороной. Так было и на втором, и на третьем, и еще на… на… уроках. Точно они сидели за партой в качестве неких вольных слушателей. И что удивительно, уголовники пока вели себя относительно сносно. Будто мы заключили негласное соглашение: я не беспокоил их, а те мне не мешали вести урок. Ибрагимов и Саленко ограничивались ироническими ухмылками и фамильярным подмигиванием: молоток, фраер, ты все правильно понимаешь, дуй в том же духе. Их кукловод Федоров вел все ту же тонкую и непонятную мне линию – ну прямо-таки идеал дисциплинированного поведения, никак не меньше! Я ловчил, лавировал между Сциллой и Харибдой. Сцилла – злыдни, от кого во многом зависела моя практика, Харибда – та, кто оценивал ее. Она следила за каждым моим движением на уроке и что-то без устали заносила в свой блокнот.
Я пролавировал туда-сюда целый месяц, успев опросить весь класс – кого дважды, а кого-то и в третий раз, и выставить каждому оценку, а журнальные клеточки уголовников зияли девственной белизной. Но перемирие не могло длиться бесконечно, хотя время, если верить Эйнштейну, при желании может тянуться подобно резине. Я понимал: пробьет час и мне придется бросить перчатку к ногам врага.
Казачий сигнал «в лаву!» мне протрубила здешняя историчка, чью роль сейчас мы, практиканты, играли сообща, – каждый в своем классе, – были ее коллективным двойником. Она подступила ко мне с распахнутым журналом девятого «А» и выбрала для этого момент хуже не придумаешь – рядом со мной, а дело было в учительской, стояла Машкова. Мы обсуждали новую статью об Уоте Тайлере, опубликованную в «Вопросах истории», и тут-то она ко мне подошла и выложила свое недовольство: «Нестор Петрович, вы меня загоняете в аховское положение! – Она ткнула сухим перстом в журнал. – Минул месяц, у Федорова, Ибрагимова и Саленко ни единой отметки! Спрашивается: что я им выведу за четверть? Из чего?» – «Я тоже на это обратила внимание, – бесстрастно поддакнула Ольга Захаровна, – и занесла вам в минус. Нестор Петрович, может, вы их боитесь?» – «Ну что вы, Ольга Захаровна?! Волков бояться, так сказать, не работать в школе! Видите ли, на этих учениках я шлифую свой психологический метод. Я в поиске, коллеги! – солгал я, чувствуя, как зажглись мои щеки. – Сейчас они нервничают, стараясь понять: почему я их не вызываю и что это значит. И теперь, именно со следующего урока, – представляете, какое совпадение? – я начинаю отстрел, опросами конечно. Бах! Извольте к доске! И так почти каждый урок. К завершению четверти я вам вручаю ягдташ, набитый их отметками!» – «Можно и неполный, – смилостивилась историчка, – и не подстрелите кого-нибудь по ошибке!» Гранитное лицо Машковой осталось непроницаемым – поди угадай, как она отнеслась к моему бахвальству.
«А чего ты боишься? – спросил я, дискутируя с самим собой перед сном, лежа в постели. – Ну сорвут тебе урок и все оставшиеся уроки. Ну поставит Ольга тебе нечто нелестное, но практику-то, надеюсь, зачтет. А большего и не надо. Учительство тебе ни к чему, все равно ты намерен заняться наукой. Зато восторжествует справедливость – доколе это хулиганье будет оставаться безнаказанным да еще пользоваться этим? Злоупотреблять! А ты сам сбросишь бремя цепей! Избавишься наконец от унизительной зависимости – и от кого? От шайки каких-то малолетних преступников. Да здравствует свобода!» И я заснул воином, готовым на другой день вступить в бой за справедливость и свободу.
И все же на уроке я не был столь бесшабашен, как ночью, и мишенью для первого выстрела избрал Саленко, казавшегося мне противником менее грозным. Он был примитивней своих сообщников и не столь агрессивен – без команды «фас!» сам не вцепится в глотку, такое у меня о нем сложилось впечатление. И вопрос я, страхуясь, подобрал попроще, на такой, по моим расчетам, не ответит только законченный дурак. Тот, кто чуток поумней, должен вытянуть хотя бы на тройку.
И я, начиная опрос, сделал глубокий вздох и пальнул:
– На этот вопрос нам ответит Саленко!
– Я? – искренне удивился длинный и стриженный наголо.
– Именно вы! Или у нас есть второй Саленко? – съязвил я, храбрясь.
– Иди, иди, – развеселился Ибрагимов и слегка шлепнул приятеля по затылку. – Тебя просит учитель. – А мне послал заговорщицкую улыбку: мол, хохма – высший класс!
– Ну раз без меня не обойтись. – Саленко тоже включился в предполагаемую игру.
