Он выбрался из-за парты и, кривляясь, строя рожи классу, вышел к доске.
– И чё? – спросил Саленко, готовясь к занимательному продолжению.
Я, не привередничая, повторил вопрос.
– Так я ж не учил! – радостно известил долговязый, предлагая и мне разделить его восторг.
– Жаль, что не учили. Я вынужден! Слышите, Саленко? Я вынужден вам поставить двойку! – рубанул я и машинально принял боксерскую стойку, собираясь отразить удар.
– Ну да? – не поверил Саленко. – Настоящую двойку?
– Самую! Крупную, жирную цифру «два», похожую на шахматного коня. Или морского конька, как вам больше нравится! – подтвердил я, отрезая себе все пути к отступлению, вплоть до последних спасительных тропинок. – Возвращайтесь на место!
– Вы даете, – недоуменно пробормотал Саленко и, продолжая изумляться, при ошеломленном молчании класса вернулся за свою парту.
Ибрагимов встретил приятеля бурным весельем:
– Атас, Сало? Схлопотал? Дай пять! – и протянул ему короткую, словно обрубленную, ладонь, а Саленко нехотя мазнул по ладони своей пятерней.
– Что ж, тогда наше любопытство удовлетворит Ибрагимов! – вмешался я в эту почти семейную сценку.
Он явно такого не ожидал, себя-то считал неприкасаемым и потому долго вникал в мой текст. Зато Саленко брал реванш:
– Чего сидишь? Валяй, Брага, не дрейфь! – От возбуждения он даже зашепелявил.
– Да, мы ждем! – напомнил я, кому-то могло показаться, виновато.
– Вы же знаете: я не учил, – сказал Ибрагимов, нахмурясь.
– Ошибаетесь! Я этого не знал. Мог только предполагать, но надеялся на обратное. Я, Ибрагимов, верю в людей, верил и в вас, – пояснил я не совсем уверенно.
– Ладно, ставьте пару, – угрюмо согласился крепыш.
– И я ставлю! – сказал я, утверждая свою независимость.
Третий кандидат напрашивался сам собой, другого сейчас не было и не могло быть. Начинался последний и решительный бой, и я ринулся в него очертя голову.
– Федоров! Может, вы удачливей своих товарищей? Попробуйте дерзнуть! Или слабо?
– Я попробую, – согласился ангелочек, ничем не выдав своих чувств, и спокойно вышел к доске.
Он обстоятельно поведал и мне, и классу о Пугачеве, а упомянув его родимую станицу Зимовейскую, главарь шайки показал ее местонахождение на карте и по собственному почину добавил: мол, оттуда же родом и Разин Степан, – вот он какой, этот населенный пункт! Федоров ответил на «пять», но я уже вышел на тропу войны и, осмелев, мстил за свои унижения, да и как поставишь пятерку грабителю, пусть он ее и законно заработал, такое психологически было просто невозможно, – нет, у меня не поднялась рука, и я вывел ему «четыре» и был, конечно, не прав. Однако Федоров принял эту очевидную несправедливость с кротостью ягненка, обреченного на заклание, безропотно сел за парту, даже одарил меня милой улыбкой, а за ней, разумеется, таился сам сатана.
Итак, я их вызвал! И при этом уцелел в классе пол, они не разнесли на куски его стены и не тронули меня самого. Я застал их врасплох – уголовники, уверенные в своем психологическом господстве над учителем, не были готовы к моему внезапному налету, моя казачья лава – слышите, уважаемая историчка? – с гиком и свистом смяла их редут.
Но к очередному уроку они встряхнутся от полученной трепки (почему-то я рисовал в своем воображении вылезших из воды молодых собак, те выбрались на сушу и теперь, наверно, отряхиваются, рассыпая тучи брызг) и, придя в себя и разозлясь, превратят эти сорок пять минут мирной жизни в кромешный ад. Но отступать было некуда – в школу я пришел, опустив воображаемое забрало и выставив такое же воображаемое копье, и второй наш турнир закончился с тем же счетом: две двойки и одна четверка. А мой боевой запал остался невостребованным – уголовники приняли плохие отметки как должное, молча, не выказав ожидаемых эмоций.
– Не отчаивайтесь! Как известно, нет худа без добра, – напомнил я двоечникам известную поговорку. – Чем хороша двойка? Ее можно исправить! И я вам завтра же, так и быть, предоставлю такую возможность, снова вызову к доске, – пообещал я, вдохновленный новым успехом.
И на обещанном уроке Ибрагимов и Саленко, мыча и потирая лбы, кое-как выкарабкались на тройки. То же самое повторилось на этой неделе еще и еще, пополняя ягдташ дичью, обещанной историчке. Не допекали они меня с дисциплиной. Случались, конечно, мелкие огрехи – все-таки дети! – и я безбоязненно покрикивал на них, и они умолкали. А глядя на примерное поведение Федорова, мне и вовсе хотелось рыдать от умиления, и я бы, наверное, не удержался от скупой мужской слезы, не знай, кто кроется за этой личиной. Не было у него изъянов и в учебе, по крайней мере по моему предмету, уж я ловил его и так и этак и после двух четверок сдался – все-таки поставил Федорову пятерку! Если уж быть объективным – а я всегда к этому стремился, правда, не всегда это получалось, – он ее заслужил терпением и упорством.
