И дальше урок без малейших запинок покатился по отведенному желобку. Трое честно отказались отвечать и не морочили мне голову неуклюжими уловками. Трое других добросовестно пересказали заданную тему. Прошло двадцать минут, а я еще не сделал ни одного замечания. Белобрысая обладательница мохнатой шали и та обуздала свой язык. Для нее это было равносильно подвигу. В следующий раз она не выдержит, но сегодня вместе со всем шестым эта ученица шефствует надо мной и скорее лопнет от избытка слов, нежели выпустит хоть одно на волю. Ее щеки будто бы даже раздулись под напором невысказанного, казалось, вот-вот оно прорвется сквозь плотину – зубы, но она крепко сжала рот, помогала мне.
Я встал из-за стола и подошел к окну, одобрительно кивая отвечающему. В черном стекле отражался весь класс. Я видел Нехорошкина. Он уткнулся в учебник – подзубривал урок.
Еще час назад я считал себя умнее и значительнее этих людей. Я оказывал им одолжение – учил их. Сегодня они сами преподали мне урок человечности. И оказывается, они ежедневно учили меня, учили на каждом шагу. Они делали это тонко и деликатно, а я заметил только сегодня, слепец. Я вспомнил, как на первом уроке мысленно их клеймил невеждами, и мне стало стыдно. «Ба, да рассказчик никак снова впал в сантименты, распустил слюни и приукрасил этих людей», – скажет кто-то. И может, он будет прав, а может, и нет. С той поры по моей судьбе всей массой прокатилось более полувека, но я по-прежнему слышу их голоса («И тут ее парень по фамилии Потемкин…» И это о Екатерине Великой!) и вижу их доброжелательные лица, точно это было вчера.
А сейчас мне хотелось загладить вину, я старался подать им новый материал как можно доходчивей, интереснее, чем обычно, прямо-таки по кирпичику вложить им в мозги. Я перевоплощался перед ними в героев исторических событий и, скрестив на груди руки, показывал, как кровавый Нерон стоял на балконе своего дворца и взирал на подожженный по его приказу Рим. Через четыре года его подданные, устав от тирании, восстали против своего мучителя. И тот, будто бы решив покинуть этот мир в эффектной сцене, приказал рабу его убить. Когда я, играя роль Нерона, картинно закричал воображаемому рабу: «Убей меня! Убей!» – в коридоре поднялся переполох, там затопали, дверь моего класса распахнулась, и на пороге возникла встревоженная географичка, из-за ее плеча выглядывали ученики.
– Нестор Петрович, что-то не так?
Я ответил:
– Не беспокойтесь! Я среди друзей.
Она ушла в свой класс, в коридоре воцарилась тишина, а я закончил сцену выспренно, но понизив голос, произнес якобы последнюю реплику Нерона: «О, какой артист погибает во мне!»
Девица с шалью не удержалась и захлопала в ладоши.
– Ну что вы! Это в Нероне погиб артист, и вряд ли значительный, а я всего лишь учитель, – сказал я как можно скромней.
На этот раз после звонка я не спешил удрать из класса, задержался, отвечал на вопросы, не вместившиеся в тесные рамки школьного учебника. А верзила Авдотьин составил мне компанию, проводил до учительской.
– Нестор Петрович, вы даже не представляете, я книжки читаю, как работаю на конвейере, одну прочел, беру другую, – откровенничал верзила, – а жена, представляете, против.
– Почему? Она – ретроград?
Авдотьин побагровел и, что я от него уж совершенно не ожидал, застенчиво потупил глаза:
– Нет, она из станицы. Говорит: «Станешь ученым, бросишь меня».
Он хотел рассказать об этом как о смешном случае. Но вот застыдился неожиданно для самого себя.
– И вы действительно бросите?
– Никогда, она лучше всех!
Положим, лучше всех другая. Но я не стал спорить, тем более сегодня, когда мы все стали друзьями.
– Вот закончите школу и куда дальше? – спросил я с искренним интересом.
– А дальше я стану историком. Буду изучать науку, как Тарле.
О да, такой твердо прошагает весь путь на своих ножищах! И там, где будет не по-человечески трудно, он вытрет рукавом пот, стиснет зубы, но добьется своего. Мне бы его уверенность и волю.
– Желаю успеха, будущий коллега!
– Спасибо!
– Счастливого пути!
Он улыбнулся благодарно. Нет, не будет ему легко. Гигантская ноша легла на его плечи, и лицо у него, если приглядеться, осунулось. Дай ему сил, как говорят, не споткнуться под этой ношей и донести ее до финишной черты.
– Пойду. Подзубрю до звонка грамматику, – сказал Авдотьин, – она дается потрудней.
Он пошел по коридору в свой шестой. Я вспомнил о нем на уроке в восьмом «В». Такие же Авдотьины сидели и здесь, в классе. Я впервые почти физически ощущал, как нелегко этим парням и девчатам. Смог бы я, отстояв день за станком, пересесть за парту? А они вот смогли.
Размышляя, я пропустил мимо ушей ответ ученицы. Она замолчала и смотрела выжидающе: ну что, мол, я заработала, учитель? Я тоже помалкивал, только озадаченно: какую этой девушке ставить оценку? Занизишь – будет несправедливо. Завысишь – сам покажешься неучем. «Рискну, спрошу дату, ответит – ставлю пять», – пошел я на мировую с самим собой.
Девушка не моргнув ответила – не подвела.
– Садитесь. Пять!
Я вызвал тощего курчавого парня.
