Спорить с ним не было смысла – он был упрям. Но, видать, этот экзотический способ ночевки оказался не для его цивилизованных боков. Снизу, с пола, доносились шорохи и тяжкие вздохи – Костя ворочался на жестких неровных половицах, стукался о них локтями.
– Надеюсь, теперь ты понимаешь принцессу на горошине? – спросил я со своей почти барской постели не без намека на месть: ты разбередил мою рану, и я кручусь штопором, ввинчивась в подушку, не могу заснуть, так вот тебе за это! А заодно и за твою гордыню, тоже мне, нашелся мексиканский пастух. – Константин на досках! – не удержался я от шутки, такой уж был соблазн.
– Не в этом дело, – серьезно откликнулся Костя, не оценив моего юмора. – Я вот о чем думаю: а вдруг мы на Земле последнее поколение? Были люди, и их не стало. И мы – последние. Мир-то наш все время на грани, только и жди обвала. Кто-то спятит и ткнет пальцем в кнопку – и привет! На Земле тишина и одни руины. А лет через двести, тысячу, не важно, явятся гуманоиды из иных галактик, может из нашей, и скажут: «Давайте-ка покопаемся, посмотрим: какие они были, земляне?» Пороются в нашем хламе и разочарованно протянут: «Батюшки, они были такими? Всего-то-навсего? Как им не совестно, этому человечеству, прожить десятки тысяч лет, а может, и сотни тысяч, и не оставить после себя ничего путного? Вечные склоки, войны. Ну разве что расщепили атом. И то ради войн. Исчезли? Туда им и дорога!» Нестор, мне стыдно перед инопланетянами! Они правы! Мы действительно уйдем, так ничего не сделав толком. – Итак, зацепило и его, он будто проснулся, открыл глаза и вдруг обнаружил: в жизни не так-то все просто и очевидно, как ему казалось раньше.
– Не переживай! Им до нас еще лететь и лететь, между нами миллионы парсеков! А может, они все еще дома и только собираются в дорогу, пакуют рюкзаки. И мы успеем сделать что-нибудь достойное. Вот выспимся и сотворим, – сказал я, стараясь его развеселить шуткой, пусть и сомнительных достоинств.
– Сотворим? Из чего? – Мой неунывающий друг окончательно впал в отчаяние. – Говоря между нами, большинство из нас, учти, подавляющее большинство, еще не выбралось из Средневековья. Приняло материальные плоды цивилизации, машины, телевизоры, холодильники и прочие механизмы, охотно ими пользуется, а мировоззрение оттуда, если не из первобытных времен.
– А мы с тобой зачем? Будем их просвещать, мы – педагоги, – сказал я, теперь ободряя себя, уж больно горькую он нарисовал картину.
Утром после спартанского завтрака мы запустили себя на орбиту – отправились в крайоно и, походив из кабинета в кабинет, оформили накладные, оттуда троллейбусом на склад наглядных пособий. Там долго копошились в картах, схемах, чихая, дышали ядовитой канцелярской пылью и заполняли новые бумаги. На обратном пути в трамвае мы встретили профессора Волосюка. Он стоял на задней площадке, нагруженный пакетами и кульками, – видать, тоже делал покупки. Трамвай покачивало, и Волосюк неуклюже балансировал, раскачиваясь вместе с вагоном. Бумажные пакеты рвались из его объятий, шляпа, подскакивая, постепенно съезжала набекрень, но руки были заняты ношей, и он обреченно ждал печального конца. Когда мы подоспели, шляпа еще держалась, зацепившись за почтенное профессорское ухо. Я поправил шляпу, Костя взял часть покупок себе.
– Вы благородные молодые люди, – растроганно произнес наш профессор.
– Такими нас воспитали вы, ваша работа, – весело ответил Костя за нас двоих.
Мне пришлось подтвердить: мол, да, так и есть, воспитали.
– Вы преувеличиваете, – смутился Волосюк, бросив на меня виноватый взгляд.
Мы помолчали, дружно покачиваясь в такт вагону. Потом Волосюк спросил:
– Как идет жизнь у вас, молодые люди?
– У меня пешочком, в основном по сельскому бездорожью, – сказал Костя. – А в городе иногда, как видите, подвозят и на трамвае.
– Спасибо, Иван Иваныч, ничего идет жизнь, – ответил я, пожалев профессора. – Оба скромно трудимся в школе. Учим детей.
– Но вы, я слышал, в вечерней школе. Значит, ваши дети уже большие, – пошутил профессор.
– Большие дети – большие заботы, – пошутил и я.
– Но через два года я вас жду? – несмело спросил Волосюк, будто все еще надеялся на мое прощение.
– И я приду. А если вы меня завалите и во второй раз, вернусь в школу. А через два года наведаюсь снова, – пообещал я задиристо и неожиданно для самого себя, видно, набрался упорства от некоторых своих учеников.
Волосюк засиял от радости. Покупки едва снова не посыпались из его рук, но теперь по иной причине. Мы проводили его до дома. Здесь я не удержался и задал вопрос, вертевшийся все это время на языке:
– Профессор, а как дела у вашей аспирантки? Вы ею довольны? – Спросил будто между прочим, будто меня больше интересовали белые перистые облака, застывшие высоко над городом. Я даже ими залюбовался: красота!
– Кузькина – серьезная девушка, – похвалил Волосюк. – А вы разве с ней больше не общаетесь? Мне казалось у вас… э-э, дружба.
– У меня на дружбу не хватает времени. Много работы. Много детей, и вообще то да се, – закончил я туманно.
