Вернувшись как-то из школы, я обнаружил в своей комнате гостя. Он был мне знаком и вместе с тем незнаком. Я хорошо знал эту физиономию и худую щетинистую шею. Но вот брезентовую куртку и резиновые сапоги видел впервые. Следовало проверить: он ли?
– Коська, ты?
– Разумеется, это я, реальный, без подделок. Могу предъявить документы. Командирован за наглядными пособиями и прочим учебным инвентарем, – ответил Костя, мой бывший однокурсник, ныне учитель из станицы Петровской. Это его снимок Лины лежал в моем столе. – Впрочем, не ты один в пучине сомнений. – Он указал глазами на угол комнаты.
Только сейчас я заметил бабу Маню. Она притулилась в углу на табуретке и, прижав к груди веник – замену берданке, тихонько похрапывала.
– Сторожит твое добро, – засмеялся Константин, – даже не позволила снять куртку. «Бабуся, – говорю, – ведь в случае чего куртка-то останется в залог». – «Вот это и подозрительно», – отвечает. И заступила на пост.
Он стянул куртку из толстой грубой ткани, похожей на брезент. Та гремела, будто жесть.
– У нас потоп, вечная беспутица. Без нее да резиновых сапог смерть. – Он повесил куртку на спинку стула и сладко потянулся. – Пожалеем сторожа? В конце концов, она выполнила свою боевую задачу. Я так ничего и не спер.
Я потряс бабу Маню за плечо.
– Неужто утро?
Хозяйка зевнула и тут же перекрестила рот. Здесь, очевидно, по бабкиному мнению, находился вход в ее безгрешную душу, и она обезопасила себя от беса – мол, поторкается и отвалит в свой ад, скрипя зубами от досады.
– Баба Маня, спасибо, вы уберегли моего друга. На улице ошиваются какие-то подозрительные субъекты, небось хотели выкрасть Костю. Да побоялись вас. Вернее, вашего веника.
– А кто его знает! Может, он – вор, – простодушно возразила бабка, не поддаваясь на мой сарказм, и, уходя к себе, добавила свое фирменное: – На базаре сказывают всякое.
Нам безусловно хотелось есть и вообще посидеть – почирикать за столом. Я принес из кладовки, игравшей в этом доме роль холодильника, свой скудный провиант – ломоть вареной колбасы и плавленый сырок. Я еще в детстве заметил: если даже самую непритязательную, скучную еду назвать провиантом, как, например, поступал Жюль Верн, она обретет более высокое значение и приятный вкус – выходит, дело только за нами. Костя последовал моему примеру – извлек из своего походного рюкзака бутылку анапского «Рислинга» и шмат домашнего сала. Завершающий мазок на наш натюрморт нанесла баба Маня, молча и будто бы оскорбленно положила перед нами пару соленых огурцов, несколько холодных картофелин, поставила дополнительный стакан для моего гостя и удалилась к себе. Стол был накрыт! Мы выпили за встречу, и я сказал, упреждая неприятные вопросы, сразу ставя все точки исключительно над всеми «i»:
– Костя, мне крупно не повезло! Я тоже корячусь в школе. Проехал мимо аспирантуры, а вернее, меня провезли, носом по паркету. И взяли другого, точнее другую.
– Знаю, это Лина, – спокойно ответил Костя. – Я заходил в институт, искал тебя там. И мне рассказали, а Лесик описал в красках. Не вижу повода для трагедии. Не ты, так Лина. Какая же она «другая»? Она наша! Или уже не наша? – Он подался вперед над столом и заглянул мне в глаза. – Все понятно! Лина или аспирантура? Выбор сделан: аспирантура! Бедная Лина!
– При чем тут аспирантура? Она от меня скрывала, копала тихой сапой. Я бы ей уступил сам, – пробормотал я с незаживающей обидой.
– Почему бы вам не встретиться, не поговорить по душам? Теперь! Пыль улеглась, притушены страсти, можно все обсудить без эмоций и обид, – предложил Костя, будто речь шла о сущих пустяках, а сам я валял дурака.
Иногда я завидовал таким, как он. У них в жизни все просто, почти до примитива, и нет мучительных забот там, где они есть у подобных мне, по их мнению инфантильных, закомплексованных… Кто мы еще? Ага, психи, пытающиеся собрать слона из мух и мосек.
Помнится, кончались лекции, закрывались книги, конспекты лекций – вместе с ними исчезали и Костины заботы. Он безмятежно отсыпался или шел на свиданье. У меня же все только начиналось: следовало что-то уточнить или дополнить из той или иной, вовсе необязательной для остальных монографии, насилуя уставшие мозги. Летом Костя подрабатывал пионервожатым на Черном море и заодно отдыхал, а я нанимался на археологические раскопки в Тамани и рылся в земле под палящим южным солнцем.
Вот и сейчас у него все в жизни ясно и безоблачно – преподает в сельской школе, и больше ему ничего не нужно. А я, если честно, до сих пор все же никак не найду своего места.
– Время позднее, нам пора баиньки. У тебя завтра, а верней, уже сегодня полно деловой беготни, а я тебе помогу, помотаюсь с тобой по городу в одной упряжке, – предложил я, уходя от скользкой темы, все равно он меня не поймет, как ни старайся.
У нас на двоих была односпальная железная кровать, но два байковых одеяла: мое собственное и как бы казенное, хозяйкино – целое богатство.
– Я буду спать по-мексикански, – сказал Константин. – Замотаюсь в одеяло и покемарю на полу.
