В полдень Костя уехал попутным грузовиком с Сенного рынка – торопился на уроки.
Ляпишев – ради него я едва не утонул и с таким трудом отвоевал первую смену – вновь исчез из школы.
– Он для чего ждал первой смены? Бегать на танцульки. Танцы-то когда в парке? Вечером! Вот для того ему свободный вечер и нужен, днем там, на площадке, не подрыгаешь ногами, не с кем, – растолковал мне Федоскин, будто неразумному дитяти. – Вам, прежде чем напрягаться из-за Генки, следовало посоветоваться со старостой, со мной то есть. Учтите это, Нестор Петрович, наперед!
Староста окинул меня снисходительным взглядом. Но вид мой был, наверно, разнесчастным, и он сжалился:
– Не волнуйтесь. Я ему электрифицирую морду, навешу парочку ламп дневного, а заодно и вечернего света. Мигом вернется в школу.
Он легко вскинул небольшой, но литой кулак. Все-таки яркое впечатление производит это древнее орудие боя. Федоскин даже сам залюбовался: хорош кулак! Ничего не скажешь.
– Только не рукоприкладство, Федоскин, – взмолился я поспешно. – Только не это. Грубое принуждение еще никого не приводило к истине. Человек ее должен осознать сам!
– Нестор Петрович, неужто вы прекраснодушный идеалист? – спросил он с живым любопытством и, не дожидаясь ответа, признался: – Впервые вижу такого идеалиста. Думал, они только в книгах.
– Нет, Федоскин, я не совсем. Но может, в какой-то степени, – забормотал я сбивчиво. – Однако Ляпишев и впрямь подвел и меня, а более себя самого.
Последнее я произнес мысленно, оставшись один, и затем тоскливо подумал: «Только бы не узнал Петрыкин! Что я ему скажу? Как буду смотреть в его доверчивые, добрые глаза?» Подумал, и Петрыкин в тот же день появился в школе. У меня такое бывает, словно существует с неприятностями какая-то телепатическая связь и они читают мои мысли. Подумал – и они тут как тут. Так получилось и сегодня: закончив очередной урок, я вошел в учительскую, а там сидит он, Петрыкин, и ждет Нестора Петровича.
– Ну, учитель, докладывай, как мой студент, – потребовал он, не дав мне и пискнуть.
Я вдруг с необычайной ясностью представил, сколь трудно было этому и впрямь эгоистичному человеку поступиться первой сменой. Но он переломил себя и теперь горд своим поступком и, вероятно, стал себя уважать по-другому, по-особому, вырос в своих глазах. А Ляпишев ему теперь вроде близкого человека. И теперь выходило, будто мы с Геннадием, два хитрована, его облапошили, как последнего простака. «Сделали!» – так говорят ловкачи.
– Как он там выглядит за партой? Хорошая у него парта? Или труха, нужен ремонт? Не тесно на ней учиться моему Ляпишеву? – продолжал между тем Петрыкин.
Ему не терпится получить ответ на все волнующие его вопросы. И я теперь боюсь не за себя и Ляпишева, а за него самого. Если я сейчас скажу ему правду, она его оскорбит, будто ему публично плюнули в лицо, убьет в нем все хорошее, человеческое.
– Вы, если я не ослышалась, интересуетесь Ляпишевым? – К нам подошла учительница химии. – Представляете, он уже третий день… – Перехватив мой умоляющий взгляд, она осеклась, закрыла рот.
– Что он третий день? – забеспокоился Петрыкин.
Мои глаза чуть не выскочили из своих гнезд – так я их выразительно таращил, моля ее не выдавать Ляпишева. И она услышала мой немой зов.
– Третий день он… рвется отвечать, – нашлась химичка. – Но он у меня не один, желающих десятки.
Я благодарно ей кивнул, и она ответила дружеской понимающей улыбкой, говорившей: я вам верю, должно быть, вы знаете, зачем это делаете.
– Вы уж его спросите, – тут же ходатайствует Петрыкин. – Я даже настаиваю! Что это? Человек рвется, а его не спрашивают. Непорядок! Я могу пойти к директору! Скажу: почему?!
Он запетушился перед учительницей, и мне стоило немалых ухищрений вытащить его в коридор. За порогом учительской Петрыкин взял меня за лацканы пиджака, притянул к себе и доверительно произнес:
– Откроюсь тебе, как своему. Я ведь что раньше думал? Думал, будто Генка – несерьезный человек, стрекозел! И тебе, учитель, если честно, не очень поверил. Не совсем. А он, выходит, и впрямь рвется к свету знаний. Это ты верно сказал, – вспомнил Петрыкин.
– Это не я сказал. Это его слова, – пролепетал я, невольно стараясь отмежеваться от Ляпишева.
– А где он сам? Что-то я не вижу Генку, – посетовал Петрыкин, озираясь, выглядывая своего сменщика среди роящихся учеников.
– Он здесь… Зашел в какой-нибудь кабинет… Или химии, или физики… Для консультации, наверно… Вот он!.. Нет, это не он…
Я тянул время до звонка.
– Значит, ни минуты без наук. Молоток!
Ждать следующей перемены Петрыкин не мог – его отпустили на полчаса. Но прежде чем покинуть школу, он спросил:
– Учитель! А как ты оказался в воде? Вроде шел за нами, шел, и вдруг нате вам! Смотрю: пускаешь пузыри!
– Туда я бросился сам. Добровольно!
– Хотел утопиться? С чего бы? – удивился Петрыкин и нахмурился. – Неужто надоело жить? Тебе вроде бы рано, мог и погодить.
– Ну что вы?! Я – жизнелюб! Просто мне хотелось вам доказать: вы, Николай Васильич, славный, отзывчивый человек! И по-моему, у меня получилось.
