– Ну ты, учитель, и отчебучил! – оторопел Петрыкин. – Ты хотя бы спросил, а если бы мы потонули оба? Тогда что? Я ж говорил: сам плаваю хуже топора.
– Я верил: вы спасете! – ответил я твердо.
– Получается, ты рисковал из-за Генки, а я из-за тебя, надо же, – озадаченно пробормотал Николай Васильевич. – Ничего, что я тебе тыкаю? Все ж ты – учитель. А я «ты», «ты».
– Я не обижаюсь, вы для меня свой.
Мой ответ ему пришелся по душе, и вообще он ушел улыбающийся, довольный всеми нами и собой.
В моих ушах свистел ветер. Наверно, у прохожих было иное впечатление: тяжело трусит человек, раздувает щеки, задыхается от бега. Но мне казалось, будто я мчусь к Ляпишеву быстрее пули. Почему он обязательно на танцах? Может, мой ученик болен, лежит, бедняга, в постели и некому подать парню лекарство. Вот и его двор. Во дворе, недалеко от крыльца, меня атаковал какой-то психованный петух. И ведь я мимоходом видел табличку на калитке: «Во дворе злой петух», – да не придал ей значения, подумаешь, шутки чудаков. А наскоки злобной птицы были не шуточны, я старался и так и этак увернуться от его железного клюва.
– Отстань! Лучше скажи: где здесь живут Ляпишевы?!
Петух молча вытеснил меня за улицу. Я высунул голову из-за калитки и позвал:
– Ляпишев! Геннадий!
Наконец на крыльцо вышла высокая сухопарая старуха и сердито прикрикнула:
– Чего шумишь? В парке твой Генка! Танцует!
Увы, сошлось! Старуха была ни при чем, и все же я сгоряча не удержался от гадости:
– Что же вы, бабуся, распустили и внука, и петуха? Не лучше ли их держать на цепи? И того и другого!
В парке пахло мужским одеколоном «Шипр» и женскими духами «Красная Москва». Я миновал центр парка и спустился в его нижнюю часть.
Здесь, в дальнем углу, образовав симпатичное полукольцо, стояло несколько клеток – подобие маленького зверинца. В крайней жил молодой, но уже обозленный на всех и вся сухощавый интеллигентный волк.
По соседству с ним обжора-медведь с ловкостью циркового артиста глотал булки и горящие сигареты – угощение от выпивших гуляк. Дальше разместились хорошенькая белозубая лисица, беркут и черепахи.
Зверинец соседствовал с танцевальной площадкой. Томная мелодия танго раздирала души его узников, и особенно очаровательной лисице, прямо-таки созданной для любви, и надменному беркуту, медленно и зло сгорающему от страсти к далекой орлице. Обжора-медведь присаживался у прутьев клетки и, по-бабьи подхватив щеку, начинал горевать. Даже сдержанный волк и тот тихонько подвывал лирической теме, хотя он-то никогда и никого не любил. Только черепаха отвлеченно ползала в ворохе опавших листьев, словно глухая.
Я сочувственно потоптался у клеток и повернул на звуки танго.
Народу на танцевальной площадке пока собралось не больно-то густо – и время еще было ранним, вечер только начинался, да и сами вечера стали прохладны, – по ее асфальту шаркали всего лишь четыре пары энтузиастов, и одну из них составил мой ненаглядный Ляпишев вместе с высокой угловатой блондинкой.
Пока я покупал входной билет, радиола грянула знойный фокстрот. Ляпишев ретиво затрусил по площадке, толкая партнершу спиной вперед. Та судорожно ухватилась за его большой палец. Вторым, левым, большим пальцем Ляпишев пижонски подпирал ее спину. Он упоенно финтил, пытаясь выписывать замысловатые фигуры и наступая на ноги своей терпеливой даме.
Я уселся на скамью, грозный, как неотвратимый суд. Заметив меня, Ляпишев поспешно направил партнершу в дальний конец площадки. Радиола притихла – наступила глухая пауза. Я не торопясь двинулся к ученику. В тишине, будто в вестерне, угрожающе звучали мои четкие шаги – приближался час расплаты! Ляпишев задрал голову и с преувеличенным интересом показывал своей девушке на макушки деревьев. Но она не сводила изумленных глаз с его лица, не понимая его маневра.
– Смотри сюда, говорю, – сердито шептал Ляпишев. – Приперся мой классрук. Сейчас поднимет хипеж.
А я – ну прямо комедия! – уже стоял рядом и слышал каждое его, как оказалось, опрометчивое слово.
– Ляпишев, вам не жаль площадку? Вы ее, наверно, уже протерли до дыр! – Я наклонился и, будто бы озабоченно, посмотрел себе под ноги.
– Нестор Петрович! И вы здесь?! Люся, Нестор Петрович – мой самый любимый учитель! Представляешь? Смотрю, а это он!
Можно подумать, я для Ляпишева был самым дорогим на свете человеком. Мое появление – и где? на танцах! – привело его в неописуемый восторг. Он так и соврал своей девушке, не стесняясь моего присутствия. Да вот беда, такой мощный заряд эмоций был израсходован без пользы для самого канонира.
– Разрешите похитить вашего кавалера? – расшаркался я перед его партнершей. – Через минутку я вам оного верну.
– Ой, берите на сколько хотите! – смутилась девица.
Я отвел Ляпишева в сторону и словно бы простодушно спросил:
– Ну? И как будем жить дальше?
– А что я сделал? Выходит, рабочему человеку уже нельзя и отдохнуть?! Сегодня, между прочим, воскресенье. Где, спрашивается, справедливость? – Ляпишев даже глянул в мусорную урну, точно в поисках той самой упомянутой справедливости.
– Я не об этом. Я имею в виду петуха.
