– Я хотела сказать: только почему-то все сразу вылетело из головы. Вы посмотрели, и все, – закончила она за себя упавшим голосом.
– Ступайте, Леднева! Сделаем вид, будто вы не приходили. Пусть это останется между нами.
Но в общем-то, я был доволен – мои должники заполнили белые пятна в своих знаниях. С этого дня проштрафившиеся отвечали в среду. Система моя пришлась учащимся по душе – она их устраивала.
И вот я как-то вызываю к доске Викторию Коровянскую – наше справочное бюро.
Виктория кротко опускает ресницы.
– Нестор Петрович, я отвечу в среду.
– Садитесь, двойка!
– Нестор Петрович, вы забыли! У вас теперь новое правило: не выучил, приходи в среду, – напомнила Коровянская, забавляясь и приглашая к веселью весь класс: полюбуйтесь, экая у нашего учителя дырявая память.
– Это не правило, а всего лишь моя собственная метода, и, возможно, ошибочная. Но в любом случае она не для вас.
– Почему? Разве я не такая, как все?
Она удивлена, очень удивлена, и в первый момент забывает о древнем оружии дам, действенном и по сей день, – горючих слезах.
– Вы нигде не работаете, Виктория. Вы – иждивенка. Мой сосед и друг Федяша так исчисляет время: одно время, два время… У вас времени десять штук. Могли бы, как это ни тяжко, оторваться от своего сладостного безделья и малость полюбопытствовать – заглянуть в учебник: «А что мне было задано на дом?»
– Но как вы узнали, ну, что я уже не работаю? Ведь я принесла справку. – Коровянская смотрела на меня со смесью ужаса и восторга, точно я оказался монстром, проникающим в мысли других людей.
– Да, вы устроились в ателье, взяли справку, а на другой день уволились по собственному, разумеется, желанию, – сказал я, поддерживая свое мистическое реноме.
А как я узнал? Мне сказал Петр Тимохин, вернее, остановив возле учительской, подал бумагу.
– Вот прочтите. Это моя анонимка, – сказал он, вручая листок из тетради.
Я прочел:
– Анонимка пишется через «о». – Я достал из кармана шариковую авторучку и исправил букву.
– Это меняет смысл? – встревожился Тимохин.
– К сожалению, нет. – И я пошел дальше по тексту.
– А где же подпись? – спросил я машинально.
– Нестор Петрович, это же анонимка, – напомнил с укором Тимохин.
– Верно. Я забыл. Анонимка так анонимка. За что вы ее не любите? Коровянскую? Она вам не угодила чем-то? Или просто не по душе?
– Нестор Петрович, все наоборот! Я ее люблю! – Тимохин застенчиво потупил взор. – Почти как самого себя. Она же особая, о всех знает все! Я бы так не сумел, – пояснил он восторженно.
– Любите и потому накатали анонимку. Да, любовь действительно зла. Сказано точно. – Я вздохнул, вспомнив о своем.
– Я не со зла, я от добра, – возразил влюбленный. – Для нас с ней. Понимаете, я на ней женюсь. И что тогда будет? Жить вдвоем на одну зарплату? Не-е, я категорически и бесповоротно не согласен!
– А ей это известно? Что вы любите и собираетесь жениться?
– Я еще не признавался, готовлю сюрприз. – Тимохин заговорщицки приглушил голос. – Пока это между нами. Как мужчина с мужчиной. Нестор Петрович! – вдруг он воскликнул встревоженно. – Что же получается? Если она об этом не знает, выходит, знает не все?!
– Действительно, не все, – подтвердил я, сдержав улыбку. – Придется вам заново взвесить свои чувства.
– Ничего себе хохма! – Открытие его озадачило, Тимохин поплелся в класс, размышляя о другом сюрпризе. Пока он готовил свой, Виктория, сама того не ведая, преподнесла ему свой собственный.
Таких, как она, в школе несколько человек. Они перебрались из дневной школы в нашу, вечернюю. Здесь им вольготней – растворившись среди рабочих парней и девчат, они легко переползают из класса в класс.
– Устроитесь на работу – милости просим. А пока у меня нет такой ученицы, – говорю я Коровянской, завершая на этом уроке свой приговор.
Виктория наконец вспоминает о своем оружии и пускает в ход слезы. Они хлынули на меня целой Ниагарой. Но поздно.
Я держусь стойко, изо всех сил, разве малость отступил назад, дабы не промочить ноги. Туфли мои, признаться, не того, каши не просят только по одной причине: это уже стало банальным – есть кашу, но от иного продукта они бы явно не отказались. Коровянская исподтишка следит за мной и всхлипывает. Хорошо, я заметил этот взгляд исподтишка, из-за засады, иначе бы дал слабину.
В наш поединок встревает Тимохин, он поднимается над партой и обвиняет меня грозно:
