Но я все же не решился последовать ее совету, озираясь в духе этого детектива, убрал сверток в портфель, но зато дома слопал все пирожки. Они были с капустой и, как мне показалось, невероятной вкусноты.
Филологичка сдержала обещание – устояла перед искусом, а искушение для нее, нормальной женщины, наверно, было велико – посудачить с другими женщинами об анонимной посылке: кто подложил, и почему именно мне, и вообще что кроется за этим? Но она более не обмолвилась и словом даже со мной. А может, и забыла, мало ли проблем у нее самой, да хотя бы с той же своей головной болью – Ганжой.
Я думал, самаритянка ограничится единичной акцией, тешил себя такой надеждой, но передачи повторялись из вечера в вечер, будто мне их носили в больницу или тюрьму, и каждый раз это была домашняя снедь – то ли блинчики, то ли котлеты или снова пирожки, но теперь с мясом или картошкой. Все это я, разумеется, уносил домой и там поедал – не выбрасывать же творение чьих-то рук в мусорную урну. Я ел, а мои желудок и душа вступали в ужасное противоречие: первый воспринимал дарованную снедь с почти детским восторгом, вторая страдала, – не нравилась мне эта история, я не знал, с какой меня подкармливают целью.
Теперь я приходил в школу раньше всех, стараясь перехватить сверток, пока на него не наткнулись другие, а заодно и застукать саму непрошеную и упорную благодетельницу, но она все равно успевала меня опередить и, подкинув посылку, скрыться из учительской, не забыв вернуть ключ техничке тете Глаше. На пятый день я и вовсе пришел на полчаса раньше, спрятался за шкафом и просидел в засаде до появления коллег. А когда удосужился проверить этажерку, нашел очередной сверток, он лежал на привычном месте. В нем были еще теплые голубцы.
Я вспомнил загадочную улыбку тети Глаши, с какой она мне вручила ключ, – техничка что-то знала. Прихватив сверток, я спустился в школьный вестибюль.
Седоволосая пухленькая тетя Глаша сама покатилась навстречу, будто только меня и ждала, радостно говоря:
– Понравились? Еще не съел? Кушай, кушай, пока не остыли совсем!
– Значит, они ваши? И котлеты, и пирожки? А сегодня и голубцы?
– Я только отнесла. А готовила она сама, – сказала техничка.
– А кто она, тетя Глаша? Я должен знать ее имя!
– Не велено говорить. Но ты не бойся. Она – девушка хорошая.
Неужели это Лина?!
– Тетя Глаша, а она какая из себя? Волосы, наверно, черные, знаете, такие мягкие? Прическа вот так? – Я провел над головой руками, изображая ниспадающие струи. – Глаза синие-синие, как Тирренское море. В ясную, солнечную погоду, конечно. Талия как у песочных часов. Это она?
– Не скажу, какое море. А ты – лиса, лиса, надеешься, проболтаюсь? Нет, лучше и не пытай!
– Не скажете, выброшу в урну, – пригрозил я, не зная, чем еще ее взять, и даже шагнул в направлении урны для мусора. – Ну, тетя Глаша, решайтесь!
– Выбросишь – и поступишь не по-людски. Она старалась от всего сердца.
– Тетя Глаша, ведь я должен ее поблагодарить, если по-людски. Верно? А как это сделать, не зная, кто она и откуда? Хотя бы намекните, ну, тонко-тонко, с волосок, а я уж догадаюсь сам.
– Не тонко, не толсто, – беспощадно отказала тетя Глаша. – Не волнуйся, я твое спасибо передам.
– И еще передайте: чтобы это было в последний раз! Я запрещаю!
– А этого не передам! И не надейся! – сурово предупредила техничка. – Доброту нельзя запретить! И слава богу!
Так ничего и не выяснив, я вернулся в учительскую, страстно надеясь: добрая самаритянка – она, Лина. К тому же именно сегодня исполнилось ровно три месяца со дня нашего знакомства. Для меня это знаменательная дата.
Я почтил эту дату вставанием.
– Сидите, сидите! К чему церемонии! – торопливо бросила директор, входя в учительскую.
Я поспешно сел – вдруг сочтут подхалимом.
Закончился первый урок – он у меня был свободным, – учительская наполнилась жужжанием, точно пасека в солнечную летнюю погоду.
– Нестор Петрович, полюбуйтесь на своего питомца! – С таким горестным предложением в комнату влетела Светлана Афанасьевна и протянула ничем не примечательную школьную тетрадь.
Тетрадка была предупредительно открыта на первой странице: мол, извольте, читайте. Я прочитал первые строчки, небрежно нацарапанные шариковым пером: «Классное сочинение на тему „На кого я хочу быть похожим“». Ниже, с начала абзаца крупными, старательно выведенными буквами, точно автор бросал вызов всему остальному миру, было написано: «Ни на кого. Только на самого себя». И все! Дальше страница чиста до последней линейки. Я взглянул на обложку. Тетрадь принадлежит… ну разумеется, Ганже. Да и кто еще способен на подобный номер?!
– Вот карандаш! Ставьте сами, что считаете нужным!
Она вложила в мои пальцы красный граненый карандаш.
Я решительно поставил Ганже единицу, прочертил ее на пол-листа, добавил к отметке такой же здоровенный восклицательный знак и, высунувшись в коридор, велел одному из учеников немедля передать Ганже: пусть он срочно явится к нам, в учительскую.
Увидев в моих руках родную тетрадь, Ганжа деловито осведомился:
– Два?
