— Товсь, товсь, Мальчик! Не шали! — покрикивал на него. не оглядываясь, трубач. Обернулся командир.
— А вы чего здесь? — спросил он мальчишек, окинув их усталым взглядом.
Лицо у Василия Павловича было худое, словно высушенное солнцем. Выпирали и бугрились широкие скулы.
— Я вас спрашиваю! — тихо, но твердо сказал командир, а трубач насмешливо улыбнулся.
— Они из плавен прибежали, думали, шо мы их в отряд скликаем. В армию, батя, наверно, хотят, повоевать не терпится, — сказал трубач по-взрослому покровительственно и насмешливо. А сам-то он года на три-четыре был старше мальчишек!
Василий Павлович улыбнулся:
— Все трое, что ли?
— Ага!!! — ответили ему хором.
Глаза у командира озорно блеснули. От него веяло силой, спокойствием и добродушием. Кожаная куртка блестела под солнцем. Хорошо пахло от него лошадьми и степными травами.
— Мы, конечно, хотели бы вступить в Красную Армию, — шагнул вперед Сашка. — Но у нас тут дела есть в хуторе. А так, мы все, за что вы боретесь, знаем. Знаем даже, что победите.
— Ишь ты! — удивленно и весело воскликнул Василий Павлович. — Даже это знаете!.. Правильно, в победу надо обязательно верить.
— Да, — сказал Сашка. — Мы все-все… Колька локтем незаметно дал ему под дых, а сам торопливо за него продолжил:
— Вы не смейтесь, товарищ командир. Мы действительно верим в победу.
— Очень хорошо, — мгновенно посерьезнел Василий Павлович (улыбка оставалась лишь в глубине его глаз) и повторил с нажимом: — Очень, очень хорошо!
— Они много чего знают, — вступил в разговор Гришка. — Грамотные они, из Ростова. Они все, шо хочешь, знают.
— Да ну-у? — произнес командир и уже с интересом всмотрелся Кольке и Сашке в лица. Протянул руку: — Давайте знакомиться. Василь Палыч.
Мальчишки поочередно, замирая от робости и восторга, вложили свои руки в его ладонь. Она у Василия Павловича была теплой, широкой и жесткой, словно вытесанной из ракушечника.
— Василь Палыч! Василь Палыч! — закричали где-то в голове колонны. Товарищ командир!
Командир обернулся. К нему пробирался юркий человек в туго облегающей черкеске. Вместо патронов из карманчиков газырей у него торчали папиросы.
— Сейчас! — крикнул ему Василий Павлович, поднимая руку, мол, я здесь, погодите только, а сам вновь повернулся к мальчишкам. Указав на мешок, спросил: — Что это у вас?
— Та раки, — смущаясь и краснея, ответил Гришка. — Ловить ходили.
— А-а!.. Вы вот что, хлопчики. Несите пока раков домой. А то подохнут они у вас в мешке. Жарища ведь. А вечером приходите, я вас о Ростове порасспрашиваю, договорились? Человек в черкеске уже был рядом с ним.
— Ну чего, Михейкин? — взял его под руку командир.
— Да вот, Василь Палыч, человек тут вас ищет. Местный он, хуторской. Советует с площади уйти.
— Почему?
— Неспокойно у них в хуторе. А тут, на площади, как раэ все зажиточные казаки живут. Перережут, говорит, вас здесь ночью.
— Где этот человек?
Михейкин привстал на носках, завертел головой, как уж. Он и вправду был похож на ужа — в мягких, обтягивающих ноги сапогах-азиятах, в тесной и длинной черкеске, и сам — худой и длинный, с маленькой оплешивевшей головой.
— Вот, тот человек сюда идет.
И тут Колька с Сашкой чуть не упали.
Прямо на них… шел Гаврила Охримович.
Живой, здоровый!..
Прядь волос у него свисала из-под кубанки, гимнастерка распущена поверху и подпоясана узким кавказским ремешком с металлическими бляшками. Он был точь-в-точь как на портрете!
Здоровенный дядя, на котором гимнастерка чуть не лопалась, так распирали ее могучие плечи и грудь. Вот только… ремней с шашкой и наганом не хватало. Да и ниже гимнастерки на нем были не военные брюки, а какие-то полосатые штаны, заправленные в белые шерстяные носки. А на ногах чирики — остроносые тапочки из кожи, стянутые вокруг ступней шнурком.
— Ха-ха! — закричал обрадованно Василий Павлович. — Да это же Гаврила! Загоруйко! Старый знакомый!
Увидев Василия Павловича, обрадовался и Гаврила Охримович. Сойдясь, они обнялись, похлопывая друг друга ладонями по спине. Расцеловались.
Наверное, они были большими друзьями: обрадовались встрече так, что у обоих повлажнели глаза.
— Ростов, мастерские помнишь? Наш котельный цех, где горбили, а? Балку нашу, Камышевахскую! Темерник пролетарский? Помнишь, как мы тебе гуртом халупу строили, а? Как в сказке, за одну ночь! Не забыл друзьяков-товарищей?
— А как же! — отвечал, посмеиваясь, Гаврила Охримович. — Разве ж такое забывается?! А ты, я вижу, тоже в степь подался?
— Жизнь! — развел руками Василий Павлович. — Не ушел бы при Каледине, так при Краснове давно бы с семьей на том свете был. А ну сколько они нашего брата-рабочего повешали на фонарях! Ох, и зверствуют сейчас, Гаврила, за Темерником!..
— А сейчас куда ж правишь?
