— Вот чудо, Гаврила! — сказал Василий Павлович Гавриле Охримовичу и как-то по-детски засмеялся. — Стеклышко, а потом — патрет. Убей, не могу понять! Или вот еще на пластинках голос записан. Уголь же, бороздочки, а иглу направишь в них да накрутишь как следует ручку граммофона и — пожалте, как Исаак Моисеевич говорит, орет в трубе баба какая-нибудь або мужик.
— Техника! — ответил ему, не увлекаясь, Гаврила Охримович. — Она все может.
— То-то ж и оно — может, а вот как?!
— Не до этого сейчас, Василь…
Солнце уже склонялось к горизонту, смотрело в глаза и пекло нещадно. От людей и земли, от лошадей дышало жаром. Воздух дрожал в мареве.
На площади у домов все также безлюдно. Лишь возле церкви, на ступенях, в тени сидели нищие и безучастно смотрели на движущихся мимо порога пеших и конных.
Широкие двустворчатые двери церкви, похожие из-за своей величины на ворота, распахнуты настежь. Видно было, что там желтыми огоньками горели свечи, блестели ризы икон, стояли старушки в черном, слышались непонятные слова.
Василий Павлович, оглядев площадь, только сейчас почувствовал, какая настороженная тишина и пустынность окружает их.
— Туго тебе здесь? — спросил он Гаврилу Охримовича. Председатель криво усмехнулся:
— Нелегко.
— Уходить не собираешься?
— Нет, кто-то ж должен и здесь нашу власть утверждать. Василий Павлович вздохнул, с минуту помолчал, спросил:
— В плавнях будешь пережидать? Гаврила Охримович кивнул.
— Ты раненых возьмешь у меня?
— А куда ж я денусь, — ответил Гаврила Охримович. — У меня уже целая инвалидная команда в чибиях живет. Кажный же оставляет.
— А с продуктами как?.. Крупой, фуражом поможешь?
— Да придумаем шо-нибудь.
— Ну спасибо, Гаврила, что выручаешь.
— Когда уходить думаете?
— Да вот переночуем. Заморились дуже люди, вторые сутки идем. Перед зорькой, думаю.
— Эге!.. Ты вот шо, — приглушая голос и придвигаясь ближе к Василию Павловичу, заговорил председатель хуторского Совета. — Уходи не на рассвете. А чуть позже. Завтра скачки у нас будут, весь народ на выгоне соберется. Вот тогда вы и уйдете, так незаметней будет. У нас тут слушок есть, шо казаки подниматься завтра собираются, уходить будем и мы. Баб, детей во время праздника попрячем, а сами — уж как придется. Со скачек будем уходить. В скачках мы для блезиру будем участвовать, будто ничего не знаем, понимаешь?..
Мимо них проехала арба с высокими ребристыми бортами. Сверху было натянуто одеяло, в его тени лежали раненые.
Колонна уже въехала в улицу, которая шла под гору, и арба с окружающими ее всадниками была последней.
Василий Павлович и Гаврила Охримович, тихо переговариваясь, двинулись вслед. Мальчишки, подхватив мешок с раками, — за ними, по-над забором из камыша, где не так убийственно жгло солнце.
У высоких камышовых заборов они почувствовали, что дома обитаемы, и за всем, что происходит на площади, наблюдают сквозь приотворенные ставни и щели в заборах.
— Ну, большевички, держитесь! — угрожающе прошипели где-то рядом с мальчишками. — Устроим мы вам… Попляшете! Говорил это взрослый человек. У следующего забора мальчишеский голос тявкнул:
— Кацапы! Ваксоеды!
А из-за другого-весело, с нажимом на «г», издевательски пропели:
— Г-гришка, г-гад, подай г-гребенку, г-гниды г-голову г-грызут!
Гришка вздрогнул. Со сжатыми кулаками бросился к лазу в заборе, но там уже никого не было.
— Кацап!
— Расказаченный!
— Голодранец!
Казалось, злые крики раздавались во всех домах, за всеми заборами.
Гришка затравленно оглянулся, в глазах у него стояли слезы. Почувствовали себя на безлюдной и прокаленной зноем площади бесприютными и Колька с Сашкой. Они ощущали на себе взгляды. Будто сквозь все прорези в ставнях домов, оставленных для продыху, сквозь щели всех заборов на них были нацелены винтовки. Достаточно, казалось, сделать какое-либо неосторожное движение, и тотчас отовсюду грянут выстрелы.
Заборы кончились. Потянулась изгородь из плотно стоящих друг подле друга стволов колючего держи-дерева. Шеренга их спускалась со взгорья площади полого вниз, сливалась с зеленью камышей, которые простирались в низине до самого горизонта.
По левую сторону в беспорядке, то выбегая на середину улицы, то прячась в купе деревьев, лепились низкие белые хаты. Не дома, а землянки, похожие из-за своей скученности и беспорядка на колонию ласточкиных гнезд. А по правую возвышалась стена из колючих деревьев.
Ветви держи-дерева с длинными и ершистыми колючками так плотно переплетались между собой, что с трудом можно было разглядеть за неприступной стеной ухоженный сад.
Сад был такой просторный, что стоны иволг отдавались в нем многократным эхом. Из сада веяло медовыми запахами. Краснобокие и золотые яблоки своей тяжестью сгибали ветки, низко висели над вспаханной землей, покачивались…
Гришка выпустил угол мешка. Колька и Сашка оглянулись-глаза у Гришки блудливо блестели, палец прижат ко рту. Согнувшись, он с опаской смотрел в спину Гавриле Охримовичу.
