— Да вот тикаю. Из своего хутора теперь. Я на Кагальнике, на хитрой ричке Кагальничке, жил. Народ вот теперь собираю та по-над плавнями к Темрюку двигаюсь. Говорят, в Тамани целая армия наших собралась. Не пойдешь же мимо Ростова и Новочеркасска к Царицыну. Не пробьешься, а тут, по-над плавнями, авось, прорвемся. Да и народу по плавням можно собрать. Сбегается народ до кучи, гуртом же легче пробиться.
Гаврила Охримович посуровел — будто черная туча набежала на его лицо. Лоб прорезала морщина, глубокие складки легли и вокруг усов. Колька только сейчас заметил, что и виски у него седые, словно их Гавриле Охримовичу прихватило инеем.
— Надолго это? Как думаешь? — спросил председатель хуторского Совета Василия Павловича. — Надолго нас беляки обложили со всех сторон?
— Да нет, — задумчиво ответил Василий Павлович. — Я от Кагальника иду, считай, от самого Ростова… И вижу, где они с войсками стоят, там вроде крепко держатся. А так — по хуторам мелким — вольница. Беднота поднимается. Не думаю, чтоб беляки долго продержались. Продержатся они до тех пор, пока мы не соберемся в армии. А гнать их, думаю, начнут от Царицына.
«Точно! Это же надо! — с восхищением подумал Колька, — Предвидеть так. Ведь точно же! Так и в Большой Советской Энциклопедии написано. Красная Армия прорвется из обороны Царицына. И пойдет, и пойдет- на Ростов! На Кубань!..»
К словам Василия Павловича он уже прислушивался с каким-то суеверным почтением, и вид у него, вероятно, был такой же, как у Гришки, когда тот собирался рассказывать сказку.
— На Царицын по-над Манычем-Гудило, озером соленым, много наших пошло. И шахтеры с Донбасса, из наших шахт, и казаки из сальских степей. Огромная там собралась армия. Надают офицерью, как пить дать, надают!
— Да-а… Время круто заворачивается, — протянул Гаврила Охримович, а сам руками начал себя охлопывать по карманам, отыскивая курево. — Вечером ложишься спать, не знаешь — поднимешься ли утром.
— Погоди, погоди закуривать, — остановил его Василий Павлович. — Успеешь еще, — а сам поманил к себе пальцем старика в огромных очках и с длинными до плеч седыми волосами.
Старик шел с каким-то ящиком, из которого торчали палки.
— Исаак Моисеевич! — позвал его Василий Павлович. — Будь ласка! Сделай патрет моего дружка. Он тоже с Темерника, рабочий.
— А что ж, — приветливо ответил ему старик и, тотчас раздвинув палки, установил ящик над землей. — Извольте!
Гаврила Охримович растерялся, рванулся в сторону, словно хотел убежать от нацеленного на него круглого «глаза» ящика и старика-фотографа, который уже с головой накрывался черной материей.
— Да как-то… Василь Палыч, — заговорил он, мотая своими грабастыми руками. — Стыдно ж, Василь Палыч. Шо ты затеял, ей пра!.. Не до этого сейчас, тут земля под ногами горит, а ты патреты задумал делать.
— Ничего, ничего! — отвечал, снимая с себя шашку и наган, Василий Павлович. — Земля у нас уже какой день горит, от Кагальника! А патреты для истории нужны, для внуков-правнуков, чтоб они знали о нас, вспоминали, если головы сложим… На мою сбрую одягай, чтоб покрасивше выглядел.
Гаврила Охримович, видя, что ничего не сможет поделать со своим другом, подчинился. Он быстро надел на себя ремни с оружием, выпятив грудь, уставился в аппарат. Фотографировался он, пожалуй, впервые в жизни.
«Так вот как получился портрет!» — подумал Колька, несколько разочаровываясь в том, что в жизни все происходило проще, нежели в его фантазиях.
Пока фотографировали Гаврилу Охримовича, Василий Павлович распорядился, чтобы колонна двинулась на окраину хутора.
На площади вновь все ожило, пришло в движение: заскрипели рассохшиеся деревянные колеса подвод, послышались понукания и короткие щелчки кнутами.
Обоз двинулся с площади.
— Внимание! — закричал старик из-под черной бархатной тряпки и, высунув руку, щелкнул пальцами, как фокусник. — Глядеть!.. Птичка вылетает!.. — И когда Гаврила Охримович готов был влезть в ящик, фотограф чем-то тихо клацнул у «глаза» аппарата, вынырнув из-под материи, объявил:-Готов портрет!
Гаврила Охримович аж взопрел от усердия, вытер со лба рукавом пот.
— Ну вот! — будто поздравляя, говорил ему Василий Павлович, натягивая на себя «сбрую».-И увековечили мы тебя для истории. А то б прожил бы жизнь, и никто б не знал каким-таким ты был. — И, обернувшись, старику: — Исаак Моисеевич, много у тебя еще этих… Ну, как их? Чем патреты делать?
— Не очень, — ответил фотограф. — Вы, Василь Палыч, весь отряд же перефотографировали. Где ж я наберусь пластинок.
— Ничего, ничего, Исаак Моисеевич. Пластинки что? Так, стеклышко. А теперь на ней — человек! Живые люди, о которых память останется.
Старик передернул плечами: мол, конечно, кто с этим спорит, и, сложив треногу, затрусил вслед за тронувшейся телегой, где сидел Харитон с перевязанной рукой.
