— Хлопцы!.. — зашептал он умоляюще. — Вы ходить пока… с батей! А я мигом, — Гришка кивнул на сад; — Смотаюсь!.. Сейчас усадьба будет, так я вас за ней догоню. Не могу, понимаете, — оглядываясь на яблоки в разрыве изгороди и облизываясь, признался он.
Мальчишки не успели ему ничего ответить, как он упал животом на землю, нырнул под колючки, извиваясь, пополз под ними.
— Батю догоняйте! — чуть слышно сказал он уже из-под яблони. — Если спросит, скажить, шо до ветра… — и исчез в саду.
Гаврила Охримович и Василий Павлович были уже на краю взгорья, там, где площадь оканчивалась и начинался спуск в улицу. В зеленой стене деревьев показался широкий разрыв — распахнутые ворота в сад. Привалившись к столбу у ворот, стоял какой-то брюхатый мужик, смотрел на движущееся по улице воинство.
Увидев мужика, Гаврила Охримович остановился, громко сказал Василию Павловичу:
— Ну езжай! А мне вон, — кивнул в сторону ворот, — побалакать надо.
Что-то добавил еще, но тихо, и командир отряда заспешил к арбе, которая уже затарахтела, подпрыгивая на колдобинах.
Гаврила Охримович постоял, глядя ей вслед, и потом с какой-то ленцой, загребая кожаными чириками-тапочками пыль, направился вразвалку к брюхатому, к которому в этот момент по-над деревьями подходили и Сашка с Колькой. Отношения у Гаврилы Охримовича с брюхатым, видать, были не простыми. Улыбаться мужику он начал загодя и вид на себя напустил уж больно какой-то простецкий.
— Здорово, Мирон Матвеевич! — закричал он мужику у ворот, вскидывая руку и помахивая ею, растопыренной, в воздухе.
Брюхатый не ответил, ждал, когда к нему подойдут. Кубанка у него была надвинута на брови, глаза в тени. И оттого казалось, что усы и борода торчат прямо из кубанки. О столб он опирался плечом, ноги переплел, живот, туго натягивая цветастую рубаху, вываливался из брюк и свисал, как подошедшее тесто из кастрюли.
— С наступающим праздничком вас, Мирон Матвеевич! Брюхатый отвалился от столба, утвердился на земле на коротких и кривых ногах, открывая лицо, сдвинул кубанку на затылок. Пухлые щеки подпирали ему глаза так, что видны были только узенькие щелки.
Мужик улыбался. Да хорошо и радушно так, будто только что попробовал сладкого.
— Здорово, здорово, Гаврила!.. И тебя с тем же, — проговорил Мирон Матвеевич писклявым голосом.
«Тоже, наверно, из бедных казаков», — подумал о нем Колька, оглядывая его ситцевую рубаху, простые штаны и такие же, как у Гаврилы Охримовича, чирики.
Колька стоял между председателем хуторского Совета и брюхатым, посматривая при разговоре взрослых то на того, то на другого. Последний опустил руку Кольке на голову. Колька не воспротивился, хотя и не любил, когда его гладили по голове. Но когда почувствовал, что рука его не гладит, а сжала волосы между пальцами и как бы пробует — крепко ли они держатся, он высвободился, всмотрелся в лицо мужика.
Глаза у Мирона Матвеевича не улыбались…
Растягивался в улыбке только обросший черной шерстью рот. Глаза же, будто злые иглы, ненавидяще впились в лицо Гавриле Охримовичу. Седые концы усов, сливаясь с клиньями густой седины по обе стороны подбородка, были похожи на белые клыки.
Рот растянут в улыбке, а клыки не спрячешь, торчат!
Колька отступил от брюхатого и уже зорко стал следить за всем: как оба собеседника держатся, о чем говорят.
Они оба — и Гаврила Охримович и Мирон Матвеевич-держались так, будто собирались играть в ловитки.
— Родычей опять встречаешь? — спрашивал Мирон Матвеевич, кивая на уходящую вниз колонну.
— Да, — отвечал Гаврила Охримович как бы мимоходом, а сам смотрел во двор, где по кругу бегал черный блестящий от сытости конь.
Вслед за конем поворачивался, щелкая бичом, человек. Был он без рубахи, лишь в плотно облегающих брюках и хромовых сапогах.
— Богатый ты, Гаврила, на родычей. Который раз встречаешь.
— Кто на шо, кто на шо, Мирон Матвеевич, — отвечал Гаврила Охримович, глядя, как конь, выгнув по-лебединому шею, переходит с галопа на рысь.
— Вся Расея у тебя, Гаврила, в родычах!
В голосе Мирона Матвеевича звенела уже злость.
— А шо ж, так оно, мабуть, и есть, — добродушно отвечал Гаврила Охримович, ничего не видя, кроме коня, и как будто ничего и не желая замечать. Спросил:
— Иноходца готовите? Рысь добрая!
— Ать, Ворон, ать! — закричали во дворе, стрельнули бичом и попустили повод. — Наметом! Наметом!
— И куда ж твои родычи идуть? — продолжал Мирон Матвеевич медленно, словно цедя по слову.
— А не знаю… Чи на Каневскую, чи на Ростов, не знаю… — весело и как будто даже беззаботно отвечал Гаврила Охримович.
Борода и усы у брюхатого перекосились в кривой усмешке, клыки разъехались — словно волк оскалился!
— Рассказывай!.. Ростов! Каневская! Север, юг, восток и запад!..
— Много казаков завтра будет участвовать в скачках? — спросил Гаврила Охримович, как ни в чем не бывало.
Брюхатый промолчал. А Гаврила Охримович, решив, что ответа от него не дождаться, крикнул во двор:
— Здорово, Павло!
Джигитовщик взглянул на него, кивнул. Конь уже летел, распластавшись над землей, словно и не прикасаясь к ней.
